Львиное Солнце

       Далеко, где диск солнца с августейшей выспренностью вздымался над щедро усеянным зеленью горизонтом, клочок земли был охвачен тонким пластом пурпурного росчерка. Солнечный свет окутал собой травянистую почву и заливал округу золотистым не осязаемым покрывалом. Суетливые лучи, подобно невразумительным детям, разбежались восвояси и один из таких, наиболее любопытный по сравнению со своими братьями, вероломно пробрался в чужую пещеру и осветил морду львицы, что ближе всех лежала к выходу. Та, забавно сморщившись во сне, попыталась отогнать оголтелый лучик, но эта затея не увенчалась успехом, и вскоре ей пришлось окончательно пробудиться. В глазах невыносимым сюром предстала цветастая прорва различных прогалин, что хаотичным образом закружились в поле зрения в безумной ассамблее. Львица, привстав и не ощутив тепло львиного тела рядом с собой, окинула взглядом выход из пещеры, и только тогда перед ней, укрытая пеленой солнечного золота, предстала размытая фигура льва.        Приподняв округлые уши, она, ещё раз посмотрев назад, на всё ещё спящий прайд, пассивным шагом двинулась по выступу. Камни, нагретые надменным светом, грели подушечки пальцев, а сам солнечный проблеск освещал и без того примечательную мордочку королевы. Завидев, что король не обратил на неё внимание, или же вовсе не услышал её, она, приглушенно мурлыча, уткнулась в бордовую гриву.        — Доброе утро. — благосклонно прошептала Сараби, нырнув лбом под подбородок льва и попытавшись забыть обо всех бедах, что головокружительным смерчем вращались вокруг них.        Муфаса чувствует прикосновение песчаной шерсти и, словно тут были замешаны невиданные им чары, оставляет окутавшие его мысли далеко, где-то за пределами его контуженного сознания. Он касается носом до щеки Сараби, и она слегка щурится, когда его влажный язык проходит по её тонким ворсинкам, а на душе, наконец-то, становится по-летнему тепло. Дилемма, напрямую связанная с обозлившимся отпрыском, заставила проявление подобных чувств стать чем-то реликтовым, потому именно в такой момент оба ощущали нечто родное и до пестрой ряби в очах щемящее львиное естество.        — И тебе, — голос у Муфасы впервые приобретает свойственную ему невозмутимость, вместо которой так долго были неописуемые приступы гнева и обыденная любому разочарованному родителю кручина, — доброе утро, милая.        — Ты рано встал. Слишком рано. — львица остается в том же положении, касаясь шеей тяжелого подбородка короля и возводит чуть нахмуренный взгляд наверх. — Солнце только-только взошло. Звёзды не успели полностью исчезнуть, как ты уже проснулся. Что же случилось?        Но он молчит, возводя сангины глаз к кобальтово-индиговой вершине неба, где сумбурно, в полнейшем беспорядке, разместилась россыпь звёзд. И не было рядом отца, который мог бы рассказать ему новую историю о королях прошлого. Не было рядом матери, которая могла бы спеть на ушко колыбельную. Не было сестры-близняшки, с которой когда-то давно, в смутно-запомнившиеся, но такие прекрасные месяцы, они были неразлучны по-своему, как брат с сестрой. Возможно, не будь того дня воспоминаний, не будь погружения в свою прошлую жизнь, то Муфаса бы не вспомнил, не обратил внимания, но в последнее время вставшие в шеренгу вопросы крутились в голове вихрем.        — Интересно, а жива ли она сейчас? — забываясь, в голос спрашивает он, и что-то приглушенно мычит, когда этот вопрос показался ему достаточно хорошим для долгого обдумывания.        — О ком это ты? — напряженно ссутулившись и будто спросив это раньше, чем сие слова ворвались в её разум, Сараби елозила длинным хвостом по ухабистой глади выступа, всем своим видом не скрывая малой толики трепета.        — Про свою сестру. Про Мун. — вздыхает великий король, присаживаясь рядом с львицей, несколько округлившей глаза от упоминания той, что когда-то давно была её подругой. Муфаса, завидев пронесенную годами боль в её карминовых очах, скрепил клыки. Со всей силы, чтобы неприятно сводило и не одинарное чувство вины прожигало в душе дыру. — Я не знаю, почему вспомнил о ней. Наверное, всему виной рассвет. Он всегда напоминал мне о семье, о детстве, ещё до того, как родился мой брат. Мне всё ещё непривычно, что они все мертвы, но Мун, моя сестра, моя близняшка…        Лев замолкает, и ветер, лёгкий и напористый, опьяняющий ароматом сухих листьев, развевает длинные пряди бордовой гривы. Сараби знает, что воспоминания эти всё ещё бережно хранятся в израненном сердце того, кто когда-то потерял родных и близких. Знает, что он давно держит всё в себе и не может позволить себе выговориться уже столько лет, потому и ложится, всем видом показывая готовность выслушать.        — С того момента, как она покинула прайд, я не знал, что с ней стряслось. Не знал, где она и как она. — ходя взад и вперед, Муфаса без устали изливает душу, но внезапно останавливается, поднимая голову и тоскливо вглядывается в раскинувшийся над ними цветастый купол. — Жива ли она…? — от этого вопроса, заданного, казалось бы, в полнейшее безлюдье, он, что странно, насмешливо хмыкает, будто речь шла о чём-то отдаленно забавном. — И если жива, то как она и где находится? Нашла ли семью, обзавелась ли детьми? Хочет ли вернуться домой и увидеться со мной? И главное: поняла ли она свои ошибки?        — Я бы хотела обнадежить тебя, подарить веру в лучшее, но я очень сомневаюсь, что она жива. — пепельно-песочная львица наклоняет голову набок, с любопытством изучая лениво восходящее к облакам солнце. На её морде заиграло уныние, за которым последовал короткий вздох. — Она была рождена в королевских землях, в королевской семье. В её планах не было покидать родной дом, а если и мелькала такая мысль в голове, то только в том случае, если король Ахади нашел бы ей жениха, которым обязательно являлся какой-нибудь сын короля из соседнего прайда. У Мун не было никаких навыков для выживания в дикой природе в одиночку. Мне жаль, но она вряд ли протянула там долго.        — Мне всегда казалось, что я был несправедлив к брату, Сараби. — ощутив вселенскую усталость от морального напряжения, Муфаса ложится рядом со своей собеседницей, что мгновенно утыкается носом в его густую шевелюру. Король умиротворенно улыбается в ответ, но за долю секунды на нём вновь отображается переживание. — Я не защитил его, когда Мун оставила ему шрам. Глупо было скидывать всё на эмоциональное потрясение и неверие в то, что она может совершить такое. Я даже соврал своему сыну, выставив себя героем в этой истории, хотя был виновником всего этого происшествия.        Сараби, слушавшая его в оба уха, вдруг вздрагивает и отстраняется, многозначительно уставившись на мужа. Последний, однако, уже заранее предугадывает причину подобной реакции.        — В чём же ты солгал? Неужто есть что-то, что неизвестно и мне? — недоверчиво покосившись на молодого короля, Сараби, насупившись, недовольно надула щёки.        — Мало кто знает, что Така не был настолько настырным, насколько я рассказал в своей истории. Он не шел к Слоновьему Кладбищу после моего запрета. Нет. Сам момент этого рассказа неправильно пересказан самим рассказчиком.        Муфаса хранит преступное безмолвие, не зная, как точнее выразиться и скинуть этот неподъемный груз с совести.        — Это я его повел туда.        Он отворачивается, но всё равно слышит приглушенное ветром аханье Сараби, не ожидавшей раскрытия измененного момента истории. Она блуждает взором по раскидистой саванне, но вовсе не потому, что хочет переключить тему. Вовсе нет. Разум, что всё это время предоставлял ей Муфасу в совершенно ином виде, со всем существенным отчаянием отказывался принимать этот факт за правду.        — К-как ты мог? — сбивчивым голосом спрашивает королева, когда перед ней предстает отрешенный вид мужа. Она, дабы не дать волю чувствам, когда на самом деле дышать тяжело, а ухо нервно дергается от неверия, сдавленно усмехается, думая, что постепенно сходит с ума. — О чём и чем ты тогда вообще думал? Что ты хотел доказать этим? Зачем ты повел в это гиблое место своего младшего брата?        — Это был подростковый характер, не более. — чересчур строго отрезает золотистый лев, мысленно понимая, насколько подобная отговорка казалась бестолковой для наиболее ясного разъяснения этой ситуации. — Он хотел на Слоновье Кладбище, но сказал, что вряд ли туда пойдет, потому что там опасно. Хочешь знать, что я сказал? А знай. Я предложил ему пойти туда и проверить, кто смелее. Да, ты не ослышалась. Я устроил эту глупую игру и даже не возразил, когда Хекима пошел с нами. Знаешь, что случилось потом? Я оставил брата там. Сказал, что вернусь с отцом, потому что сам не смог бы противостоять целому клану гиен. Я обещал вернуться, хоть и понимая, что не успею, что его убьют до нашего прихода.        — Так ты ведь всё-таки вернулся после этого, правда же? Король Ахади… Он тогда, наверное, очень разозлился на тебя за этот поступок.        — Така всё же смог сбежать от гиен до того, как я успел рассказать отцу о том, что мой брат был в опасности. — косматые брови приподнялись в полнейшем облегчении, и Муфаса словно вновь ощутил то самое бешеное биение дрогнувшего сердца, будто словил дежавю в своих воспоминаниях. — С тех пор мы договорились держать это в тайне. Понятия не имею, почему он не использовал это в качестве того, чтобы хоть в чём-то обвинить меня, хоть и было достаточно моментов для этого.        — Возможно, всё со временем забылось, а возможно, что в нём просто пробудились братские чувства и он не смог обречь тебя на такое бремя. — воодушевленно пролепетала Сараби, положив потяжелевшую голову на скрещенные лапы и уткнувшись взглядом лучисто-медовых очей на лежавшего рядом короля. Тот, что странно, молчал, а вид у него был вызывающим лишь одно сожаление, от чего песчаная львица мгновенно подскочила на месте. — Муфаса? Что с тобой?        Но лев, обуянный настигшими врасплох реминисценциями, молчит, не слышит трепетного голоса своей королевы, будто он раздается где-то вдали. Его мысли, родные такие, нещадно играющие с ним в эти лютые игры, не позволяли задуматься о чём-то другом.       Ещё слишком юный. Слишком молодой. Ему бы продолжать развлекать привлекательных львиц в этом обогащенном прайде своим приукрашенным шармом, но бразды правления легли на ещё не окрепшие плечи слишком рано. Опытный король недавно почил и отправился к своим далеким предкам, а прайд уже сейчас нуждался в вожаке, что поведет их по правильному пути. Грива, ещё не полностью покрывшая всю грудь, ещё не столь пышная, выдает его возраст, но Муфаса, король этих земель, откидывает не прошенные думы за пределы разума и только крепче сжимает недавно пойманную тушу антилопы. На языке в сию же минуту неприятно отдается металлический привкус алой крови, что пассивно стекает по горлу и будто разъедает его, заставив поморщиться. Впервые в жизни ему настолько опротивел этот вкус.        «Сегодня все изменится. Сегодня прекратятся все недомолвки» — твердит он самому себе, кажется, уже не первый день, в триллионный раз бросаясь в этот головокружительный марьяж, крупье которого, несомненно, был его брат. Он верит. Он всё равно верит, что однажды барьер недоверия между ними исчезнет и он сможет протянуть ему лапу. Только вот после каждого такого разговора упования становились более призрачными, чем раньше.        Муфаса может пройти этот путь с закрытыми глазами, потому что помнит. Помнит, как, бывало, шел сюда, пытался начать разговор, убедить, но уходил обратно, так и не сумев добиться своего.        — Я знал, что ты тут, брат. — он кладет убитую газель на прохладную гладь бугристого пола пещеры, а сам думает, насколько глупо прозвучали эти слова. Его брат не мог быть нигде больше. Лишь на этом выступе, что отдаленно, уже теряя эту особенность, но всё ещё хранил еле уловимый запах погибшей матери. Муфаса видит, как малость дрожит тело принца. Видит, как нервно дергаются уши. — Что с тобой?        Дрожь исчезает. За ним следует смешок, растягиваемый в издевке, и издали старший брат замечает, как морда его постепенно искажается в скудоумной ухмылке. За ухмылкой этой, кровожадной и лукавой, точно принадлежащей истинному делинквенту, наверняка тихо плачет потерянный в сиротливом мире детёныш, не нашедший своего призвания в этой глуши.        — Знаешь, Муфаса, — к своему же разочарованию, король замечает, что Скар всеми силами старается не называть его братом. Как-угодно, хоть королём, хоть Ваше Величество, но только не это наполненное фальшивой искренностью «брат», — когда-то отец рассказывал нам историю о двух братьях: о Солнце и Луне. Ты, наверное, забыл. А я запомнил. Я всё запомнил. Я помню, что все любили Солнце, все радовались ему, и все забыли про Луну, сделали его изгоем в обществе. Раньше я не обращал внимания на один нюанс этой истории, но что…        Скар резко поворачивается к нему морду, показывает лишенную здравомыслия ухмылку, и позволяет узреть струйками стекающую по щеке кровь.        — …Что, если это не просто выдуманная кем-то история? Вдруг мне суждено стать последователем Луны?        Молодой король отпрянул назад при виде открывшейся ему картины, сглотнул вставший поперек дискет гортани ком и чуть было не подавился. Шрам, тот самый, полученный пару недель назад, вновь стал той самой кровоточащей раной, и кровь багровой полосой стекала по рыжей щеке, касаясь светлых ворсинок на подбородке. Муфаса опускает взгляд и замечает алые когти брата. Это было первый раз, когда он видел кровь на его лапах, и не важно, принадлежала она кому-либо другому или же ему самому.        Когда же временная кататония от увиденного зрелища покинула его, красногривый лев, крепко сжав челюсти, нахмурился, выпустив собственные когти.        — Опять?! — рявкает он недовольно, и создается впечатление, что всё вокруг сотряслось мощным толчком от его крика, а верх выступа рухнет на них и придавит своим весом. Младший принц, будто ощутив навязчивый привкус победы, неприятно сводящий клыки и оставляющий горькое послевкусие, не прятал триумфальной ухмылки. — Ты опять вскрыл рану? Неужели хочешь нанести инфекцию?        — Ох, как трогательно. Его Величество в кое-то веки снизошло до низшей расы и волнуется о состоянии одного из их представителей. — но улыбка, кривая, распростертая кривой линией от уха до уха, улетучивается, а на смену ей возвращается былое чувство брезгливости. — Жаль, но мне плевать на своё здоровье, так что можешь нести свою добычу прочь отсюда. Я не нуждаюсь в подачках от чужих львов.        — Я не чужой тебе, ты ведь прекрасно знаешь это. — между вздохом обреченно восклицает Муфаса, опуская уши, но пытаясь всё также оставить на себе невозмутимый, мало что выражающий вид.        Скар не отвечает. Сутулится только, активно бьет угольно-чёрной кисточкой хвоста по каменному полу пещеры и мельком окидывает его полным афронта созерцанием.        — Когда она ударила меня, ты не сделал ничего. — бесстрастно напоминает он, проредив окропленные кровью когтями иссиня-чёрную гриву. В его реплике не столько слышен укор, сколько и обида. — Потому моё новое имя отныне будет тебе всегда напоминать ошибку, совершенную тобой тогда. Ты оставил её, отпустил. Не дал мне закончить не начатое дело.        — Ты прекрасно знаешь правила, Така. Я не позволил бы тебе лить кровь на своих землях, а уж тем более кровь родных, какими бы они ни были. Наши родители, будь они живы, вряд ли были бы довольны таким раскладом.        Скар лишь округляет шартрезовые глаза. Нет, не потому, что тот посмел назвать его старым именем, от которого он уже давно отказался. Обида, вновь кольнувшая глубоко в душу, открывающая вековую рану похлеще того же шрама, заставляет его отвернуться и тихо рыкнуть, чтобы он слышал. Чтобы знал, чтобы чувствовал. Муфаса страдальчески вздыхает, не видно для брата подталкивает вперёд тушу газели и поворачивается, чтобы уйти, но на половине пути останавливается.        — Я понимаю, ты обижен судьбой, — в его словах нет ни укора, ни обвинения, ни издевки. Лишь сострадание, от которого Скару в разы противнее и от него хочется скинуться с выступа, чтобы больше его не слышать, не видеть в сожалеющем взгляде Муфасы каждый раз, — но попытайся глянуть на всё иначе. Така, я твой брат и…        — У меня нет брата.        И он говорит это с такой простотой в отдушине, но в то же время со сквозившим в словах мёртвым вихрем, что Муфасу насквозь прошибает холодом. Ему хочется что-то сказать, огрызнуться, бросить на ветер самую банальную фразу, но пасть так и остается в приоткрытом виде, а слова не вылетают наружу, не успевают, остаются закупоренными в подсознании, потому что он не справился с этим грузом.        Под отдаляющиеся шаги брата короля, Скар, прочерчивая когтистым пальцем стекающую по морде полосу крови, оставлял багровые отметины на холодных стенах.        В самой пещере, надо признать, было довольно-таки мёрзло с момента их порозни.        Зажмурившись, Муфаса незаметно кривится, когда фантомная и такая знакомая боль вновь настигает его. Он не знает, почему вспомнил именно этот отрывок из жизни. Наверное, именно он стал переломным моментом для него, именно он выбил его из колеи. Тогда он навеки усомнился в уходящей невинности брата, что менялся, отдалялся, и он, каждый раз приходя к нему, чувствовал, как в нос бьет запах гиен. И он боялся. Боялся, что эти порождения пекла заберут у него единственную родную душу, ещё живую. Убитую королём газель, впрочем, Скар и пальцем не тронул, даже не отдал гиенам в качестве всех пропущенных приёмов пищи.        — Всё в порядке. — хмурясь, отрешенным фальцетом восклицает золотистый лев, пускай на деле ничего в порядке и не было. — Симба снова не в пещере, да?        — Да. — голосом раздосадованной матери отвечает Сараби. — как и пару раз на этой неделе, он ночевал на выступе своего дяди. Я заметила, что Симба сдружился с Хекимой, и эта дружба кажется слишком… Сильной? Он даже со своими сверстниками не был так близок. Не думаешь ли ты, что Хекима плохо на него повлияет? По-моему, он начал меняться.        — Я помню его достаточно давно и могу сказать тебе, что он всё такой же, каким был в детстве, но всё равно лучше оставаться начеку. — Муфаса, повернувшись к своей львице, ловит в глазах цвета топлёного мёда немой вопрос. — Никогда не знаешь, чего ожидать от наименее выделяющегося жителя прайда.        Сараби, набрав в лёгкие прохладный воздух, кивает в ответ, и краем глаза замечает среди раскидистой зелени равнин Африки два ярких пятна, что выделялись из окружающей среды своим окрасом. Она, догадываясь, кто бы это мог быть, про себя усмехнулась и умиротворенно легла под боком мужа, прикрывая очи. Её сон, не самый сказочный из всех увиденных ею, всё же оборвался не самым честным образом.        В то время как высокую траву покрывала золотистая скатерть, по ней, стараясь не поднимать явно излишний содом, бесшумно проходили два львёнка. Время от времени оглядываясь по сторонам, чтобы по другому направлению за ними никто не следил, ещё совсем юные львицы шли по смутно запомнившейся им тропе. Одна из них, не скрывая нежелания следовать за своим пожизненным сателлитом, что-то приглушенно мычала под нос, пока вторая, пытаясь не обращать на неё внимания, пряталась в высокой зелени. Сверху оставалась блуждать лишь светло-каштановая кисточка хвоста, в то время как очи, в которых словно бились о скалы буруны светло-зелёного моря, всматривались вдаль. Старшая львица, которой надоела эта игра, невзначай фыркнула.        — Думаешь, стоило ради него так рано пробуждаться? — кривится обладательница шафрановой шерстки, окинув недоуменным взором гордо вздымающуюся к небу скалу, далёкую от той, в которой отдыхал весь прайд.        Младшая сестра останавливается, еле слышно вздохнув и безукоризненно посмотрев на близняшку, выжидающе осматривающую её.        — Он ведь наш друг, Ада. — заезженной молитвой повторяет Нала уже не в первый раз. — Как бы ужасен ни был его характер, а мы не можем его бросить. Ты ведь понимаешь это, верно? Когда тебе было плохо, он раньше всех приходил тебя подбодрить.        — Это другое. — сквозь крепко стиснутые клыки цедит Аделаида, однако по интонации можно легко вычислить, что она всего-то не нашла больше никаких оправданий.        — Это не «другое». Это просто ты хочешь его бросить за малые промашки. — голос её звучит наиболее жёстким, не терпящим возражений и осуждающим, но всего за пару секунд выражение морды её кардинально меняется и приобретает некоторые нотки триумфа, словно она была королевой, перед которой был её поданный. — А ещё… — малость ехидно растягивает она гласные, подходя ближе к сестре, — я знаю, что когда-то Симба нравился тебе.        Львёнок округляет жасминовые глаза от такого заявления, и ощутив на себе тепло близости тела Налы, отталкивает её, грозно зашипев. Бежевая, отряхнув пыль с шерсти, расплылась в бесхитростной улыбке, что только сильнее раззадорило и без того негодующую Аделаиду.        — И вовсе он мне не нравится! — протестующе вопит она ей вслед, выпуская смолянистые когти и в ратном азарте идя вслед за младшей сестрой, которая только насмешливо закатила бирюзовые очи в сторону. — Он ужасен, Нала. Он нестерпимый мелкий наглец, возомнивший себя самым-самым только потому, что его папа король.        — Да-а-а, я тебе верю. — всё так же глумливо растягивает бежевый львёнок, будто не слыша принужденного рыка за спиной. На какое-то мгновение на морде младшей вырисовывается сожаление, а победоносный лик исчезает так же, как и появился. — Я помню, как ты ещё ревновала, когда он играл большую часть времени именно со мной, а не с тобой или Мхиту. Помню, как ты начала нервничать, когда узнала, что король Муфаса обручил его со мной.        — От тебя ничего не скроешь. Увы. Но, поверь мне, сейчас я более не чувствую к нему ничего, кроме презрения и желания ударить. Ты ведь видела, как Симба недавно обращался с нашей мамой? Видела, как он на неё наехал, будто говорит с какой-то непутевой львицей, которая младше него? Видела, конечно видела. — Аделаида, вспомнив наполненные нахальством слова некогда приятеля, вспыхнула гневом и несильно взрыхлила когтями почву под лапами. — Да это же хамство! Это не достойное поведение будущего короля. Ну ничего, ничего. Надеюсь, когда вы будете править вместе, ты его выдрессируешь под свой лад и сделаешь послушным мальчиком.        Нала бы хотела хихикнуть, колко пошутить на её слова, но так не вовремя вспомнив об обручении, смолчала, кивнув только кратко. Все прошедшие зуоны напрочь заставили позабыть о помолвке, и она, что было ожидаемо, не представляла себя в качестве королевы. В качестве правительницы. В качестве матери будущего короля. В качестве жены Симбы.        Светло-розовые подушечки лап соприкасаются с нагретыми буграми величавой кекуры, чей кончик возвышался до самих небес саванны. Обменявшись полными смятения взглядами, львицы синхронно выдохнули разогревшийся воздух, и двинулись наверх. Сегодня их ожидает достаточно значимый для них полилог.

***

       Где-то там, далеко, где на укрытом цирконовыми просветами серебристом небе блукали легионы свинцовых туч, недавно пережившие пожар баобабы распространяли неприятный запах гари. Трава, некогда чистейший хризолит под лапами, стала оттенком антрацита, и складывалось ощущение, что от одного прикосновения она превратится в пепел, который вскоре унесет ветер. Затхлый такой, мёрзлый, но всё же не ветер, от которого по всей саванны поднимался пугающий гомон. Он тряс собой сухие листья, чёрные-чёрные, заставляя их отлучиться от ломких ветвей и припасть к обожженной земле. Земля эта, к слову, была наиболее тёмной и выделялась по контрасту с остальными детищами природы, которых поглотил недавний и такой внезапный пожар.        От такого обилия вроде бы таких однородных фабров у детёныша перед очами в бестолковом сумбуре завальсировали пестрящие красками прогалины. Он, вновь услышав внушительный шепот временного аквилона, припал к горячей почве, чувствуя, как неприятно дуновение ветра проходит по его золотистой шерсти. Глаза, два застывших стеклянных рубина, прикрываются, чтобы угольно-бурая дресва, пускай и крупная, ненароком не попала туда. Эти пустоши, подобные какой-то африканской тундре, заставили Симбу поежиться и припасть к уже остывшей, когда-то раскаленной лавой, почве. Озираясь по сторонам время от времени, будто слыша чей-то голос, чьи-то проклятия, сосланные с самым рьяным презрением в интонации, он твёрдо решал не останавливаться. Он не знает, как это произошло, когда, и куда поведет его эта стезя побед и поражений. Симба лишь ступает, думая, что ничего хорошего впереди его не ожидает, кроме искаженного мироздания, что растягивается в бесконечной перспективе, не позволяя этому пути прекратиться.        — Кто-нибудь! — кричит он в надежде, что кто-то отзовется, покажет ему выход из этой кельи бесов, но в ответ он слышал лишь отражающийся по саванне гулким эхом свой собственный голос, хриплый и такой напуганный. Пожар, самое страшное стихийное бедствие, поглотило всё живое, что только проходило по этим местностям.        Ему от этих мыслей становится страшнее, и потому, слыша в этом нелюдимом безмолвии неожиданное уханье африканского филина, что вскоре взлетает ввысь и стряхивает с веток парочку листьев, львёнок снова припадает к земле. Скоро, когда ушастая сова стала всего-то тёмным пятном на перламутровом полотне неба, Симба снова встает, отнюдь не спеша по-королевски выпрямить осанку. Он только продолжает блуждать по этой неведомой ему дороге, ощущая всепоглощающую сиротливость в этом непомерно великом мире.        — Кто-нибудь… — безнадежно прошептал он в пугающую пустоту одними лишь губами, уже не тая чаяний, что откуда-то придет помощь в виде забредшего сюда льва, который вызволит его из этой западни, — помогите… — пересилив желание уткнуться в собственные лапы и оплакать своё состояние, Симба только всхлипнул.        Львёнок безразлично глянул вдаль, где баобабы, уже не такие высокие, были обычными силуэтами. Львиный, да и не только такой, инстинкт вопил, что опасность может выскочить из любого угла, но он только потряс головой на эти думы. Нет, он один. Один на все эти просторы, вынужденный искать свой дом, наверняка сгоревший вместе со всеми остальными. Симба ещё слишком мал, и животный хоминг, на данный момент, не дошел до него.        Растянутое веками безмолвие, гнетущее такое, нарушалось только стрекотом ветра, заставляющий странствующего детёныша иногда остановиться и отводить в сторону голову, чтобы песчинки не ослепили его, не пробрались нечаянно в пасть или в уши. Он кашляет, ощущая, как сдавливает лёгкие. Шипит, когда уставшие лапки касаются всё ещё разгоряченных частиц сгоревшей земли, но всё равно не смеет остановиться, продолжая свой путь. И щурится, когда в поле зрения мелькает грациозное телодвижение, а после силуэт, явно принадлежащий хищнику, идет в его направление. Медленно, переставляя лапы, будто боясь споткнуться на ровном месте, и не ощущая никакой непристойности, что могла исходить от индивида напротив. Он подходит всё ближе и ближе, а Симба видит перед собой янтарное свечение, исходящее от золотистой белизны очей шедшего к нему хищника. Львёнок присматривает, щурит глаза сильнее, пытается понять, кто это, и понимает только тогда, когда тот, подойдя достаточно близко, но всё ещё будучи на расстоянии, принял свои явственные колориты.        Симбу, кажется, насквозь прошибает мощнейшим ударом током, а пасть так и остается в приоткрытом состоянии, потому что он сам не в силах выронить ни единого слова в этот момент. Карие-красные глаза дрожат то ли от страха, то ли от неверия, а передние лапы дергаются.        — Дядя Скар… — тихомолком бормочет он то ли испуганно, то ли удивлённо, то ли и вовсе скорбно, будто вот-вот и по щекам пронесутся градом хлынувшие слёзы.        И в какое-то время понимает, что не забыл ни единой малейшей детали на нём. Не забыл эту чёрную, словно смоль, гриву. Не забыл ярко-рыжую, отдающую лёгким оттенком каштана, шерсть. Не забыл глаза, зелёные, будто два изумруда. И, что самое запомнившееся — шрам, что всё ещё пересекал левое око, ничего не видящее по вине родной сестры. Шрам этот его не уродовал, нет. Наоборот, придавал ему некую обольстительность, устрашал и заставлял дрогнуть, но также и очаровывал, заставлял восхититься, потому что он изумительно сочетался с пленительным, холодным созерцанием Скара.        Носитель чёрной гривы, которую обвивает ветер, безучастно смотрит на племянника, что боится пошевелиться, моргнуть или совершить какое-либо другое движение. Детёныш, пересилив страх, всё же делает шаг вперёд, но дядя разворачивается и несется прочь, оставляя того в замешательстве.        — Постой, дядя! Куда ты?! — оглушительно кричит ему вдогонку ошеломленный таким развитием событий Симба, рванувший с места и бегущий по тому же направлению, что и Скар.        Однако тот не слышит, будто и не хочет слышать вовсе. А ведь племяннику было, что сказать ему. Симба правда хотел сказать, как рад его видеть, как ему не хватало его все эти несколько месяцев. Симба хотел рассказать, что недавно в их прайд пришел его очень давний и далекий друг, который хотел бы его увидеть, а ещё, если выйдет, попросить вернуться, не уходить больше, только вот Скар всё равно продолжает убегать в неизвестность.        — Дядя Скар, подожди меня! — львёнок чувствует застывшую между зубов соль от слёз, чьи кристалличные капли пробрались ему в пасть, но не обращает внимания. Сейчас он хочет лишь подойти к дяде и попросить, чтобы тот, если уж не вернется, то забрал бы его с собой подальше от этих предателей.        Скар, изящными прыжками преодолевающий расстояние, скрывается из виду в каком-то туманном мареве, но Симба не останавливается, чтобы оглянуться и утомить себя в длинных расчетах. Он бежит быстрее, не раздумывая ни о чём, и прыгает в серо-дымчатую пелену, исчезая во мраке нависшего тумана. Ожидая, что прямо сейчас его лапы ощутят рыхлую сухмень под собой, он удивляется, когда вовремя не чувствует земли под лапами. Только потом, когда расходится, открывает анархическую картину, ужасающее творение гениального творца, детское сердце готово одновременно и отстукивать бешеный ритм, и остановиться.        — Нет! Не-е-е-ет! Дядя Ска-а-а-ар!        — Симба…        То самое несущееся деспотичной вереницей стадо гну, отчего-то испуганных, вновь движутся по тому же каньону в одном направлении и поднимают доселе звенящий в его ушах гам. Он, постепенно набирая скорость в полете, стремительно падает в эпицентр этой поднимающей пыль суматохи.        — Не-е-е-ет! — находясь в безвыходном положении, вопит детёныш, когда оказывается ближе к чёрным копытам чёртовых парнокопытных, что уже отняли жизнь родного ему существа.        — Симба!        Мир, построенный по крупицам, снова искажается в наиболее кислотных красках, деформируясь в различные по своему строению изваяния. Он открывает глаза и резко поднимает голову, чтобы снова увидеть небо, вовсе не покрытое серебристой плёнкой, а ясно-голубое. Чтобы солнце, высокое-высокое, снова слепило очи и своим светом укрыло его уставшую мордочку.        Симба помнит, что этот химерный сон он видел уже не один и не два раза, но с каждым последующим таким сновидением, стоило ему стать более отдаленным от своей семьи, он еле заметно для него менялся. Поначалу принц видел цветущие окраины прайда, где бабочки летели во все стороны, а райские птички что-то миловидно щебетали друг другу. Потом картина, смазливая такая, начала меняться, становилась из такой пригожей чуть менее примечательной. С каждым разом всё менялось и постепенно красота африканских окрестностей превращалась в безлюдные пустоши, что таили неведомый запах скорой смерти.        — Э-э-эй, это мы. Ты чего? — он снова вздрагивает, видя перед собой мало что выражающую морду маленькой львицы, что склонила голову на правый бок, забавно приподняв левое ушко кверху. Бирюзовые глазки пристально осмотрели тяжело дышавшего приятеля, в то время как стоявшая позади неё сестра, скрывая всю антипатию, пыталась выглядеть как можно более взволнованной его состоянием.        — Что вы тут делаете? — менее холодно и отчужденно, чем он бы хотел спросить у них это, кое-как выдавил из себя Симба хриплым от испуга голосом.        — Мы хотели пригласить тебя поиграть. — в отличии от своей младшей сестры, что воспринимала будущего короля с чуть большим энтузиазмом, Аделаида не скрывала того, что говорит это через обычное, не совсем детское «не хочу». — Ну? Что думаешь? Пойдешь с нами?        Изгибая одну бровь, он деловито смотрит на зеленоглазую львицу, выжидающе смотрящую на него в ответ. Симба, демонстративно зевнув, с апатичным взором повернулся назад, туда, где лежал поджарый рыже-персиковый лев.        — Что скажешь, Хекима? — не заинтересованным голосом спрашивает львёнок, глядя на одиночку, что задумчиво оглядывал с высоты изменившиеся за его отсутствие края. Признаться, прошло достаточно времени, чтобы принц позволил себе перейти к малознакомому льву на «ты». — Думаешь, стоит идти играть в какие-то там дурацкие игры с дочками предательницы?        Уголки рта Налы утыкаются в землю, а сама она выглядит растерянной, не ожидавшей такого пренебрежительного отношения к себе от того, с кем когда-то так дружила. Она оглядывается на сестру, которая, встав в ступор, приподняла один палец кверху и оскалилась, не найдя в себе силы что-то рявкнуть в ответ на такое девиантное поведение со стороны будущего правителя.        Хекима, услышав своё имя и заданный чуть позднее вопрос, медленно поднял голову со скрещенных лап, и оглянув дочерей своей знакомой, набрал в грудь воздуха и кивнул.        — Я думаю, для них будет достаточно почетным делом играть вместе с сыном короля, Симба. — не посчитав это за излишнюю реплику, выдает молодой лев, вновь смотря куда-то вдаль.        — Ладно, чего уж. Пойдемте. — пожав плечами, безэмоционально бросает золотистый львёнок, и подойдя к Аделаиде, что стояла с открытой от изумления пастью, прикрывает её, после чего неспешно спускается по склону.        Та, опомнившись и отойдя от прежнего состояния ступора, пару раз моргнула, после чего алчно зарычала на слишком уж раскрепощенные действия недруга.        — Не провоцируй меня на драку, Ада. — в манере покойного дядюшки, между вздохом восклицает принц, в конечном итоге победно ухмыляясь. — Знаешь же, что хуже будет.        — Кому? Мне? — хватило пары прыжков, чтобы оказаться перед Симбой, и он видит на ней самодовольную ухмылку, которая мгновенно становится оскалом. — Я с лёгкостью уложу тебя на лопатки, недомерок, так что хуже будет лишь тебе. Отныне будь добр и прикуси свой длинный язычок, если не хочешь остаться без своего маленького хвостика.        — Ты смеешь угрожать своему королю? — задает он риторический вопрос, демонстративно выпустив на волю ещё не полностью выросшие коготки.        — На данный момент мой король — Муфаса, а ты, — золотистая тычет когтистым пальцем в его мохнатую грудь, заставив собеседника исказить морду в неподдельном недовольстве, — а ты всего лишь его глупый сынишка-недоумок, которому впору дать наилучший подзатыльник.        — Симба, что это вообще было только что? — насупившись, в этот диалог влезает и Нала, вставшая между сестрой и будущим королём.        — Разве это так нуждается в объяснениях? Я задал вполне обычный вопрос, ничего больше. Если хотите играть со мной, то следуйте по моим правилам. — снисходительно отрезает Симба с явным желанием прекратить эту распрю. — В противном случае, всегда есть Тоджо с его кучкой вонючих птиц на голове, и Чумви, который будет без умолку тараторить вам о том, какой же он «прекрасный» и «соблазнительный». Я кого-то пропустил? Ах да, есть ещё ваш наивный братец, который…        — Не смей говорить что-то про нашего брата. — остервенело зашипела Аделаида, а золотистая шерсть на её загривке, казалось бы, встала дыбом от ожесточения. — Не смей вообще говорить что-то про нашу семью.        — Попробуешь заставить меня? Не думаю. — принц, закатив карминовые глаза, для полной демонстрации фыркнул, словно от скуки. — И бери пример со своей младшей сестрёнки, Аделаида. Не перечит и не пытается быть выше положенного, а именно выше своего будущего короля.        Нала, нахмуренная и явно негодующая услышанным, не успевает что-либо сказать в ответ на такие заявления, как вдруг два мохнатых пальца ровесника берут её за обе щеки и притягивают к себе, из-за чего она может вблизи рассмотреть жадную ухмылку львёнка.        — Ох, просто идеальная кандидатура для будущей королевы. — шепчет Симба, пропуская мимо ушей возражающий возглас и недоуменное аханье Ады.        Ей хочется оттолкнуть наглеца, положить конец этой трагикомичной ревизии, но она не успевает и за неё это делает Нала, вовремя толкнувшая в сторону нахала и скорчившая гримасу ярости.        — Да что с тобой такое? Мы говорим о важных, но нет же. Ты как всегда бормочешь что-то о своём статусе! Мы хотели поговорить с тобой, попробовать уладить некоторые вещи, чтобы не было конфликта, но ты опять действуешь нам на нервы.        — Знаешь, Нала, — вмиг посерьезнев, Симба подошел ближе к бежевому львёнку, которому, что было не удивительно, такая близость была не по душе, — мой дядя тоже был таким. Интересно, что же сделают мои родители? Может, тоже отвернутся от меня, как когда-то отвернулись от дяди Скара, а? Как вы думаете?        — Скар сам отвернулся от своей семьи. Он отвернулся от всех львов, которые только существовали, связав свою жизнь с гиенами. Лев и гиена. Это же бред полнейший! Почему ты этого не понимаешь?        — А почему ты не понимаешь такой простой вещи? Ты бы тоже была злой и не подчинялась законам, если бы жила на землях, где нет ни еды, ни воды. Мой дядя проявил милосердие, когда решил помочь им, но дедушка просто взял и накричал на него за то, что он решил восстановить справедливость этого нечестного Круга Жизни!        — Ты ничего не забыл, Симба? Не забыл, как эти гиены пытались убить нас в тот раз, на Кладбище Слонов, в которое ты завел нас? Или ты хотел моей смерти там, которую вы втихаря со Скаром задумали? — неожиданно бирюзовые глаза Налы округляются. — Точно… Вот оно… Он дружил с гиенами, которые напали на нас. Тебе это ни о чём не говорит?!        — Что ты несешь?! Хочешь сказать, что мой дядя приказал им убить меня? На вашу мать, значит, тоже он отдал приказ напасть, да? Будь я сейчас королём, то ты бы жестко поплатилась за эти слова, Нала, но тебе повезло. Однако подожди ещё, подожди. Однажды я воссяду на трон и вам несдобровать, и тебе в первую очередь.        Удар по земле. Рывок, заглушаемый разъяренным рыком. Золотистая молния, пробежавшая между ними, дает ему подсечку, после чего прикрывает собой младшую сестру, дрожа от гнева.        — Хватит! — слышится чуть ли не на всю саванну крик маленькой львицы, тяжело дышавшей и сжимающей пальцами ломкие песчинки под собой. — Тронь её ещё раз и я лично вырву тебе…        Внезапно послышался раскатистый рёв льва, заставивший Аделаиду замолчать и в ужасе отпрянуть, оглядываясь по сторонам и разыскивая источник этого лязга, заранее догадываясь, кто бы это мог быть. Над ними, скалясь и демонстрируя ряд белоснежных клыков, показалась обрамленная светло-кедровой гривой голова Хекимы, что медленно спускался вниз.        — Думаю, на сегодня достаточно игр. — прикрывая одной лапой Симбу, безразлично говорит рыже-персиковый, смиряя строгим взглядом вжавшуюся в землю Аделаиду.        Зеленоглазая стоит, боясь пошевелиться, и смотрит прямо в оранжевые, льдистые очи Хекимы. Длится это до той поры, пока Нала, выбравшаяся из-под её лап, не боднула её в плечо, головой показывая идти домой. Аделаида, дрогнув, выпрямилась, и сжав хвост, пошла вперёд. Младшая хотела было сказать что-то, даже обычное «до свидания», но отчего-то не решилась. Помялась слегка на месте, а потом, мазнув разочарованным взором по Симбе, ринулась за сестрой. Принц, дабы не выдать едкое чувство прегрешения за этот проступок, филигранно скрыл настоящие эмоции за натянутой машкерой малодушия.        Хекима, хмыкнув на такую реакцию Аделаиды, дернул ухом. Возможно, он бы продолжил странствие, ощутил бы вновь вкус бытия в полном одиночестве с дикой природой, а не был бы каким-то глумливым нукером несовершеннолетнего принца. Возможно, он бы не позволил себе до этого принижаться перед детьми, выступая за львёнка так, словно за своим сыном. Возможно. Но факт того, что его друга, его названного брата осквернили, запятнали всю его честь, скрыв самые значительные моменты его истории и несправедливо превратив старшего сына Ахади в героя, не может заставить его поступить иначе. И он, противясь самого себя, пытается отстоять честь Скара Таки. Неправильно, может быть. Со стороны смешно даже, и походит на шутку. Но иначе никак.        Поэтому Хекима, зло ухмыляясь, будто смеясь в лицо всему миру, тем самым плюнув ему в естество, лапой прижимает львёнка к себе, чтобы защитить. В любом случае.        Дочери Сарафины, тем временем, чувствуя себя униженными, плелись в сторону Скалы Предков. Нала порой оглядывалась, храня призрачную надежду, что Симба поймет всё, примет свою ошибку, и придет, чтобы попросить прощения, но такового не происходило, и она, омрачаясь, шла вслед за сестрой. Аделаида, насупившись от такого разворота действий, обессилено пнула попавшийся ей на пути камушек. В другой раз она, как настоящая королева, не позволила бы себе опуститься на такой уровень, чтобы кидать куда-либо камни или палки, но сейчас, когда злость с лёгкостью оседлала её, иначе выразить себя не выходит.        — Маленький ублюдок. — чересчур серьезно шипит золотистый львёнок, лениво вильнув терракотово-алой кистью хвоста, но эта взрослая стойкость была с ней недостаточно долго, и вскоре она вспыхнула. — Ты видела это?! Да он… Он… Трус! Даже не может сам за себя постоять! И он будет нашим будущим королем? Тоджо и Чумви и то больше подошли бы на эту роль, чем вот это!        — Ну не скажи. — неуверенно протягивает Нала, прикусив губу и невольно представив себе в роли короля Тоджо, из-за которого в прайде обитали одни лишь птицы. От своих мыслей она слабо улыбнулась, но дрогнула, увидев строгий взгляд сестры.        — Ты слишком спокойная, Нала. — Аделаида, что странно, говорит это без обвинений, укора, или ещё чего-то подобного. Нет, в её словах легче было уловить жалость, сострадание, и то же самое можно было сказать и про взор, в котором между неоновой зеленью просквозило различимое огорчение. — Это плохо. Это очень плохо. Симба, возможно, уже не подлежит изменению, а ты… Ты обручена с ним. Я твоя старшая сестра и потому я за тебя волнуюсь.        — Ты меня на несколько минут старше. — несколько удрученно напомнил светлый львёнок, скукожившись и приударив хвостом по травянистой земле.        — Это не имеет значения. Я просто волнуюсь за тебя. Даже не как за сестру, а как за львицу. Женитьба с этим самовлюбленным Симбой — плохая, очень плохая идея, и да, я знаю, что закон не позволяет отменять помолвку.        — Тогда что ты предлагаешь делать мне, Ада? Сбежать из прайда? Скинуться со скалы, чтобы не становиться его женой? Что? Что ты предлагаешь мне делать?        Аделаида пробегает взглядом по местности, думает, но ни одна мысль в голову не лезет. Она, обреченно вздохнув, прикрывает морду лапой, шикнув на саму себя.        — Не знаю, Нала. — шепчет она, качая головой и будто боясь посмотреть младшей сестре в глаза. — Я не знаю. — львёнок пожимает плечами, но скоро, когда это было наименее ожидаемо, она приподняла ушки наверх, и улыбнулась. — Но пока что мы с тобой ещё слишком малы, чтобы над таким задумываться. Мало ли, поменяется что-то за это время. Может, отменят помолвку, или Симба, как король, решит, что вправе сам выбирать себе жену. Так что не волнуйся. И не расстраивайся, а ещё не делай такую кислую морду.        Нала, улыбнувшись, несильно толкнула старшую в плечо, от чего последняя высунула язык, скорчив забавную гримасу. Рванув с места, Аделаида разрывает расстояние от скалы прыжками, что-то крича сестре о догонялке, а та, не долго думая, бежит за ней. Симба, на данный момент, остается забытым для них.