Львиное Солнце

       Небо над головой, казалось бы, чище любой стеклянной глади чистейшего водоема, раскинулось над травяным покровом земли. Голубое совсем, украшенное облаками, что словно мягкая вата с лёгкостью парили по яркому полотну. День сегодня выдался необычайно спокойным, лишенным обыденных оказий, которые могли бы стать для всего прайда очередной бессмысленной баталией. С Востока, строго по своему противоположному направлению, ветер колышет вальсировавшие под его веяние соцветия, скопившиеся воедино.        Изнеможенно зевнув после тяжело выдавшегося начала дня, львёнок сделал неудачную попытку выпрямиться и сморщился, ощутив, как неприятно хрустнул позвоночник. Он, расправив выросшую огненно-красную чёлку, по оттенку мало чем напоминающую гриву отца, мысленно горделиво усмехнулся появлению будущей шевелюры, которой доселе у него не было. Увы, даже пряди гривы, что были гуще, чем у его товарищей, не стали причиной того, чтобы Чумви сегодня не назвал его «недорослем», при этом вызвав заразительную волну смеха у своих приятелей. Конечно же, это не могло не окончиться дракой, которая стоила задиристому львёнку парочки клыков, а Тоджо, который оказался не в том месте не в то время, просто не повезло снова подвернуть лапу. Окончанием этого гротескного массакра стала в спокойном шаге подошедшая к ним Зира, схватившая будущего короля за холку и отнесшая его подальше, пока Чумви, сплевывая застывшую между зубами кровь, отхаркивался и без устали кричал ему вслед проклятия и угрозы, обещая в будущем точить свои когти о его выдранную кожу. Симба, будучи на расстоянии нескольких метров от них, в пасти Зиры, кричал в ответ о безоговорочном изгнании через несколько лет, не замечая, что в таком положении он, в буквальном смысле слова, орал на ухо пепельно-золотистой львицы, которая только морщилась и закатывала глаза в сторону.        Удобно устроившись у твёрдой коры, лежа в тени раскидистой акации, Симба прижался к дереву и обвил тельце хвостом, прикрывая уставшие очи, перед которыми будто плясали цветастые кляксы. Встретившись с чёрным занавесом, что укрыл от него весь мир, принц точно ощутил гармонию с природой. Мохнатые и округлые уши ласкали полнейшее безмолвие и умиротворение, прерываемые только невозмутимым щебетом африканских сеалий.        — О, кто же к нам пожаловал! Сам юный принц!        Впрочем, тишина очнувшейся саванны прервалась не только поющими птицами. Симба, нахмурившись в роздыхе, сморщил нос, и, открыв глаза, раздраженно глянул на виноватого в этой неожиданной трескотне.        — Бинти, умоляю тебя, отстань. — львёнок прижался подбородком к рыхлой, усыпанной песком почве, прикрыв уши лапами и пытаясь прикрыть любой доступ к тому, чтобы гам, устроенный неожиданным визитером, прорезал слух.        — Но тут та-а-а-ак скучно. — наигранно-слащавым голосом протянула молодая самка бабуина, раскачиваясь хвостом на ветке и в то же время активно жестикулируя свободными лапами. — Дядюшка Рафики свалил куда-то, а мне делать нечего, и тут я вижу, что как раз рядом отпрыск Муфасы гуляет! Подумала, что хоть он меня развеселит.        — Я не в настроении! — отчаянно завопил Симба, сильнее вжавшись в землю, когда казалось, что ветка от веса бабуина вот-вот треснет и та непременно упадет на него. — И я не клоун, чтобы развлекать тебя. Я, вообще-то…        — …Будущий король. — мастерски состроив серьёзное выражение морды, почти что по слогам выдала Бинти, широко открывая и резко закрывая рот, но уже после прыснула от смеха, вызвав раздражение у принца. — Одно другому не мешает! Мне кажется, что шут из тебя вышел бы куда более дельный, чем правитель земель прайда.        — Вот уж спасибо. — обиженно фыркает обладатель шафрановой шерсти, вяло вильнув цепким хвостом. — Что за бред? И ты — наш будущий королевский маджи… Муджа… — Симба, как бы ни старался, никак не смог выговорить змейкой вертящееся на языке «маджузи», и вскоре он плюнул на эту попытку, пойдя по простому пути. — Королевский шаман? Когда я стану королём и Рафики не сможет быть при должности, то я уволю тебя. Ещё не хватало мне, чтобы из-за невнимательности какой-то там глупой мартышки со скалы попадали наследники.        — Я думаю… — не по-детски задумавшись, выдала племянница шамана, даже прекратив раскачиваться на ветке, полностью отдавшись мыслям. Совсем скоро, когда Симба уже сам подался интересу тому, что она скажет, та звонко засмеялась и принялась снова качаться из стороны в сторону: — что не такой глупой, как наш маленький принц! Симба, Симба, да у тебя молоко на губах ещё ведь и не обсохло. О каком троне идет речь?        — О законном! Я единственный наследник! — хищно оскалившись, что было чересчур для детёныша его возраста, голосом настоящего собственника воскликнул золотистый. — Только мне он может передаться и никакому другому комку шерсти. Мне! Только мне! Я единственный и законный наследник, а вовсе не бастард какой-либо, как мой папа!        — Тише. — сведя тонкие линии чёрных бровей на переносице, деловито заявила Бинти, для наглядности остановив его движением лап. — Тише. — ещё раз сказала она, сама же понизив голос, став чуть более спокойной. Медленно прикрыв оливковые очи, она глубоко вздохнула, после чего пассивно раскрыла тяжелые веки и набрала как можно больше воздуха в полные груди. — Итак, малыш, с чего ты решил, что твой отец бастард?        — Потому что! — в ответ ей, чуть ли не хныча от окатившей его, столь знакомой волны возмущения, голосит Симба без всякого аргументирования преподнесенного довода.        — Слышал бы наш король, как о нём отзывается его единственный и горячо любимый сын, то он бы очень расстроился. — словно разговаривая с совершенно маленьким ребёнком, цокая, произнесла совсем ещё молодая самка бабуина, качая головой.        — Подумаешь. — хмыкнув, чванливо протянул львёнок. — Недавно я уже в открытую сказал ему всё, что думаю о нём, и папа рассердился тогда. Мне кажется, он хотел меня убить. Он хотел было отчитать меня за такие «не достойные для наследника выражения», но в дело вмешалась мама и дала мне подзатыльник.        — Глупенький! — укоризненно цедит Бинти, шикнув на него и, словно та же Сараби, разозленная выходками сына, выдала принцу подзатыльник, который, конечно же, был не таким сильным, как у разъяренной матери.        — Ой, кто бы о глупостях тут мне говорил, Бинти. Сама-то, небось, целыми днями на ветках качаешься, а Рафики за тебя постоянно заведенной пчелкой несется во все углы саванны.        — Твои родители не стары, Симба, но уже и не очень молоды. Доведешь же ты бедолаг до могилы своим характером. — угнетенно покачал головой будущий королевский маджузи, в то время как уголки рта уткнулись в землю. — Они уже пережили смерть своих предыдущих детей, потому переживание сыграло с ними в злую шутку. Хоть ты их не доводи. Когда ты родился, они были с тобой предельно осторожны. Всё боялись, что навредят тебе, мелкому засранцу, и ты закончишь, как и твои родившиеся мёртвыми предшественники.        — У мамы с папой были ещё дети до меня? — вскинул брови львёнок, удивленно таращась на носительницу серовато-синей шерсти, но тут же, отведя взгляд, нахмурился и прошептал: — А мне говорили, что я всегда был единственным.        — Были они, были. — между вздохом тараторит подросток, расцепив хвост и почти сразу оказавшись напротив Симбы, который, поначалу ожидая, что та снова упадет от него, с глухим визгом отстранился назад. — Только вот не суждено было им свет повидать. Умерли они, стоило им родиться, и это было настоящей трагедией для королевской семьи…       Под покровом ночи, будто находясь под безгранным чернильным куполом, весь мир, некогда яркий и полный всех цветов радуги, погрузился в вечную тьму. Белёсая, имеющая некоторые нотки перламутрового оттенка, величественная луна переменилась законным местом с когда-то ясно освещающим всё вокруг солнцем, заливая путь белоснежным светилом. Вместе с тем, что было обыденным для всех, ночь переменила светлые фабры неба на мутно-ультрамариновый, который только благодаря мириадам скопившихся грудами звёзд казался менее тёмным, чем было на самом деле.        Неожиданный удар. Ещё один. Неожиданно для всех небеса разрывает оглушительным лязгом непредвиденный раскат грома, на долю секунды окрасивший округу в белый цвет. Мир, строившийся ими долгими годами, потерял свои старые краски и обрел другие, тусклые, менее яркие и ничего не вызывающие, кроме как очередного чувства опротивевшей всем вокруг апатии. Даже погода, когда-то ясная и солнечная, спустя некоторое время полностью поменялась. Ярко сверкающее на небе солнце сменилось на мутные тучи, что почти весь день напролет лили дожди, а то и ливни, готовые повторно для всей планеты устроить Всемирный Потоп. Уже целый месяц они не видели солнце, лишь разглядывали тёмно-свинцовый небосвод, обволакивающий всё полотно неба. Говорят, что это плакали сами короли прошлого, наперед зная, что что-то случится, но Муфаса, король этих земель, в это не особо верил.        Когда подушечки лап касаются острых камней, скользких от омывшей их воды, он оглядывается назад, на свои владения, и молниеносно отводит взгляд в сторону, когда в ушах преждевременно трезвоном раздается раскат грома. Удар молнии не заставляет себя ждать, и вскоре знакомый ему треск снова разрывает ушные перепонки, а сам Муфаса, тряхнув мокрой от влаги гривой, попытался сквозь пелену в глазах разобрать дорогу ко входу в пещеру. Моросящие капли дождя застывают на чёрных губах, и он, поежившись от холода, такого редкого на просторах Африки, стремительно бредет кверху, с трудом различая во всей этой какофонии из многочисленных звуков львиный рык.        — Дыши давай, Сараби! Дыши глубже! — нефритовые глаза старой львицы сверкнули в темноте пещеры, а голос её тяжело было расслышать во всей этой анархии. И она, кривясь от бессилия, оборачивается к остальным «акушеркам». — Дику, возьми её за лапу! Ей нужно держаться за что-то!        — А что нам тогда делать?! Или ты хочешь, чтобы из всех нас сестра сломала лапу именно Дику? — запыхавшись, спрашивает подошедшая к ней Двала, за спиной которой, впервые такая взволнованная, копошилась переминавшаяся с лапы на лапу Наанда.        — Попытайтесь успокоить её. Нельзя, чтобы она так рвала глотку во время родов! Категорически нельзя! — завопила львица, но, услышав позади себя крик роженицы, моментально обернулась в её сторону. — Ну давай же, ещё немного! Вон, головка уже видна! О Айхью, внук или внучка?        — Мама! — в один голос осуждающе крикнули жительницы прайда, что до этого всеми возможными силами успокаивали свою сестру, стискивающую клыки от боли и почти что бьющуюся в конвульсиях.        Сараби, привстав на передних лапах, крепко зажмурилась, стиснув зубы до белого крошева и мыча, когда львёнок постепенно начал выходить из неё. Очередные судороги, и новый рёв львицы, гласящий о дополнительной чаши разливающейся боли, утопает в разрывающем все посторонние звуки ударе молнии. Детёныш, мокрый, покрытый родовой слизью, выходит из неё, с неслышным грохотом столкнувшись о твёрдую землю.        — Я бабушка! Бабушка! — счастливо завопила носительница шерсти, что своим оттенком напоминала цвет ворсинок четырёх её дочерей, цвет песка, только более тёмного, мокрого будто. — Это девочка! Маленькая принцесса! — кричит она, после чего видит улыбки на остальных дочках, что столпились вокруг сестры. — Я вылижу львёнка, а на вас остается Сараби. И, пожалуйста, не утомляйте её, девочки. Все вопросы из разряда «а это очень больно?» задавайте потом, когда она оправится. — зеленоглазая, улыбнувшись, берет в пасть золотистый комочек шерсти и отводит в сторону, периферией зрения наблюдая, как Дику, Двала и Наанда осыпают поздравлениями неописуемо уставшую Сараби, жадно хватавшую ртом холодный воздух.        Скрывшись в тени грота, она аккуратно кладет новорожденную внучку между передними лапами и, всё ещё слыша между усталыми вздохами благодарения роженицы, проводит языком по мокрой шерсти львёнка. Золотистые волосинки, ещё совсем тонкие и низкие, вскоре становятся более сухими, а Мейлин, до этого совершенно спокойно занятая своим делом, внезапно замирает, ощущая, что что-то не так. Она поднимает голову и взглядом нефритовых глаз разыскивает одну из дочерей, и замечает её, пестрящую самыми различными красками, которая что-то увлеченно говорила только что родившей сестре.        — Двала, будь добра, подойди-ка сюда. — обычным фальцетом проговаривает тёмная львица, и вздрагивает, когда ловит на себе малость перепуганный взгляд Сараби. Криво улыбаясь, Мейлин спешит её успокоить, нервно посмеиваясь. — О нет, не волнуйся ты так. Всё в полном порядке. Мне лишь нужна помощь одной из самой опытной охотницы.        — Мам, ну не при сёстрах. — довольно улыбаясь, в то же время боковым зрением поглядывая на исказившуюся в недовольстве Наанду и никак не отреагировавшую Дику, говорит носительница янтарных очей. Подойдя к ней, когда сёстры принялись переговариваться с королевой, она заинтересованно посмотрела на мать, а после глянула на свою новорожденную племянницу в её лапах. — Что? Что такое случилось, что ты меня отвлекла от общения с родной близняшкой?        — Мой нюх начинает подводить меня. — расстроенно молвит старая львица, крепче сжимая золотистого детёныша. — Я знаю, что особых способностей охотника тут не требуется, но… — она преподносит львёнка ближе к Двале, что внимательно наблюдает за племянницей, — то можешь «кое-что» проверить?        Изогнув бровь, желтоглазая провела чутким носом по ещё короткой шерсти принцессы, вдыхая родной запах, но внезапно скривилась и, округлив очи, отдернулась от неё, боязливо глядя на львёнка.        — О нет… — прошептала Двала, оглянувшись назад в надежде, что никто из сестёр не обратил на неё внимания и, признаться, надежды её хоть как-то оправдались. Обернувшись к Мейлин, она замечает просквозившую в её глазах боль вперемешку с разочарованием. — Нет… Нет, нет, нет… Нет. Мама, как мы им скажем это?        — Не знаю, Двала. — опуская голову и жмурясь, прижимает мёртвого львёнка к себе. Она мечтала об этом. Мечтала о том, чтобы точно так же, как и дочерей в своё время, воспитать внуков, увидеть, как они растут, однако первая внучка, чего никто заранее не заметил, родилась мёртвой. — Я… Я попытаюсь сказать хоть что-то. Я…        — Сараби!        — Муфаса! Ты пришел!        Мейлин вместе с Двалой синхронно оборачивается и видит, как у входа в пещеру стоит величавый, но совсем ещё молодой лев, улыбающийся от уха до уха. Он подходит к своей жене и трется носом о её морду, на что та отвечает взаимностью, проведя языком по золотистой щеке короля. У Мейлин, признаться, за рёбрами в этот момент ёкнуло сердце, за которое она только что схватилась и, переглядываясь с Двалой, стыдливо опустившей уши, она вздыхает.        — Как ты, милая? С тобой всё хорошо? Больно не было? — заботливо спрашивает Муфаса, пока песчаная львица прижимается к бордовой гриве, сладостно мурлыча от радости, что почти вся семья в сборе. — Как ребёнок? Кто родился?        — Я полном порядке, но больно было, даже очень. У нас девочка. — отвечает Сараби, глядя в карминовые глаза своего льва и пытаясь высмотреть там радость. В первое время она волновалась по поводу того, что молодой король может разочароваться рождением дочери, а не сына, но опасения оказались неуместными, потому что правитель озарился счастливой улыбкой.        — Я назову её Аданна. «Дочь короля». Чтобы все, только услышав её имя, знали, что этот самый львёнок — будущая королева этих прекрасных земель. — горделиво произносит бордовогривый, выпятив вперёд грудь и шумно вдохнув мёрзлый воздух. — Ну, где этот ангелочек? Я хочу на неё глянуть.        Песчаная львица носом показывает на мать, шелохнувшуюся, когда три дочери и зять обернулись к ней, с ярко выраженным ожиданием. Мейлин, сильнее сжимая мёртвого львёнка, которому и вовсе не стоило давать имени в состоянии смерти, прижимает к себе уши, стыдливо бредя взором по периметру пещеры. Двала, проводя выпущенными коготками по каменной поверхности холодного пола, дергает ухом, после чего глубоко вдыхает и выходит вперёд, нахмурившись.        — Послушайте, ребята, такое бывает и с этим не надо мириться, как с каким-то там проклятием, но… — слишком спокойно для такой ситуации отрезает Двала, но не успевает продолжить, так как мать, разочарованно опустившая голову, останавливает её одним движением вытянутой лапы, без слов прося сесть на место. Муфаса удивленно смотрит на пожимающую плечами, ничего не понимающую Сараби, в то время как Дику и Наанда переглядываются, насупившись от такого странного ответа.        — Мне очень жаль, дети, — начинает Мейлин, ощущая, как тело новорожденной внучки между лап становится всё холоднее и холоднее. На нижних веках, застывая тонкими кристалликами соли, застывают слёзы, превращая всё в сюрреалистическую картину, — и Двала верно сказала: такое бывает, но…        В следующую минуту, когда тёмно-платиновый купол вновь разрывается из-за изящной струны грома молнии, саванна в очередной раз утопает в полном боли рыке львов.        — И так же они пережили после этого смерть сына — маленького принца Харири, который был так похож на королеву Сараби. Твоя мама после второго выкидыша боялась ещё раз пойти на роды, даже хотела отказаться от всего и убежать из Прайдлэнда. Они, скорее всего, были просто молоды для этого.        Сперва пораженный этой историей, Симба округляет гренадиновые глаза, с отражающимся там впечатлением рассматривая округу, но потом, пару раз моргнув, осклабился, приняв прежнее состояние.        — Тут вовсе не в возрасте дело, Бинти. Всё, что случилось с умершими Аданной и Харири — наказание великих предков за всё то, что папа когда-то сделал со своим братом, испортив ему всю жизнь в итоге. — самоуверенно и достаточно холодно произносит львёнок, поначалу не замечая, как исказилась симпатичная мордашка бабуина-подростка недоумением от его слов.        — Да что ты говоришь! — аляповато ткнув светло-розовым пальцем в мохнатую грудь Симбы, запричитала носительница оливковых глаз. — Во первых — никакое это не проклятие. Рафики сделал проверку на здоровье и оказалось, что организм Сараби тогда ещё не мог вынести плод так, чтобы он выжил. Во вторых — хочешь, я расскажу тебе кое-что интересное? Ну хочешь, а? А? Скар, узнав о смерти племянников, был очень счастлив!        — Не может этого быть. — скорее убеждая себя в больше степени, чем будущего маджузи королевской семьи, цедит львёнок, пытаясь быть наиболее уверенным в своих словах. — Да не может быть такого, чтобы мой дядя обрадовался тому, что его брат потерял детей. Дядя Скар — не папа, чтобы быть таким.        — Нет? — дернув бровями, переспрашивает Бинти, нервно усмехнувшись. — А вот и да, мой львёнок. Я своими глазами видела эту счастливую ухмылку на нём, когда он узнал, что его брат, которому он желал как можно скорее окончить своё правление, потерял своих единственных детей. Но ничего, ничего. Потом родился ты, на чью смерть он также очень надеялся. Ты — здоровый принц, сильный, выносливый и подходящий на роль короля хотя бы в физическом плане. Для него этот факт стал настоящим разочарованием.        Симба, явно неудовлетворенный таким разворотом событий, молчит, понимая, что аргументы в защиту мёртвого дяди иссякли, а все эти идентичные «это не правда» и «этого не может быть» звучат слишком по-детски, чтобы раз за разом повторять их. И нет, поверить в слова столь глупой и безумной мартышки, в голове которой извечная буря не состыковывающихся мыслей, он не мог. Иначе спас бы Скар того, в ком рождении был так разочарован? Нет, вряд ли. Подобная антиномия в двух совершенно разных априори устроили целый ураган в разуме львёнка, фыркнувшего, когда Бинти самодовольно кивнула, решив, что Симба нехотя, но всё же согласился с ней.        — И всё равно мой дядя герой, даже если вся та чушь, которую ты только что несла, правда. — голосом, что не терпел каких-либо возражений, провозгласил золотистый львёнок, резко отвернув в сторону голову, будто при этом отказываясь слышать что-то от своей собеседницы.        — Нет, я не отрицаю, что он герой. Спасти своего племянника, отдав за него жизнь, знаешь ли — достойный для младшего принца поступок. — облокотившись о кору цветущей акации, опровергает его домыслы Бинти, скрестив передние лапы на груди. — Но всё же, мне есть, с чем сравнить, и характером он вовсе не похож на родителей. Нет того самого чистого благородства, нет той чистой души, за которую его могли бы запомнить. Нет того, что было у Ахади и Уру при жизни.        — А вот тут ты очень крупно ошибаешься! — донесся сверху чей-то басовитый, немного хриплый голосок, и вскоре, пока с деревьев падали ломкие листья, на земле оказался взрослый бабуин, находящийся в достаточном преклонном возрасте. Увидев перед собой знакомую морду, будущий маджузи пару раз моргнул, будто изначально не поверила в то, кто перед ней стоял.        — Дядюшка Рафики, и сколько же ты на этом дереве сидел? Или вообще не уходил от него всё это время? — на последнем вопросе она насмешливо усмехнулась, чем Рафики ответил коротким смешком, демонстративно приударяя о дряблую ладонь свой старый посох.        — Уходил, Бинти, а потом вернулся. — пожал плечами старый шаман, время от времени поглядывая боковым зрением на Симбу, который потихоньку начал считать себя лишним в этой свите. — И решил спуститься, выдать себя, как только услышал очень интересные слова от тебя. Ты очень ошибаешься, думая, что принц Така ничем не пошел в родителей. Он — точная копия королевы Уру, своей матери, которая, ещё будучи львёнком, тоже водила дружбу с гиеной.        Не замечая удивления, отразившееся на племяннице Рафики, львёнок и сам изумленно приоткрывает пасть, не веря первые секунды в то, что он только что услышал. Желтовато-зелёные глаза отражают недоумении, но вскоре приобретают нынешнюю невозмутимость, будто покрывшись льдом.        — Да ла-а-адно. — затягивает она, точно не верит тому, что только что сказал дядя. Шаман, насмешливо дернув бровями, многозначительно уставился на племянницу. — Нет уж, дядюшка, тут ты точно шутишь. Сама Уру, великая королева, и вела бы дружбу с гиенами?        — Смею сказать тебе, что на тот момент не королева, а принцесса Уру. Маленькая ещё, не знающая, что хорошо, а что плохо. У каждого свои личные скелеты, которые пора бы уже раскрыть всем напоказ. — кладя посох так, чтобы он опирался об акацию, Рафики садится напротив дерева, приняв позу лотоса. — Это достаточно давняя история и я, возможно, в той точности все те моменты не помню…        Что есть добро? А что есть зло? Конечно же, на первый вопрос все непременно в качестве ответа преподнесут в пример доблестных воинов, отважных королей и прекрасных красавиц-принцесс. Преподнесут все величественных львов, царствующих на не менее царственных землях, восхваляющих своего инфанта. Это всё — добро, как вторила ей каждую ночь перед сном мать, просто так, обстоятельно, вместо обыденной для других львят сказки, рассказывая всю истину этой злосчастной жизни. Зло — тьма, что прячется в тени ужасных поселений. Зло — прожорливые и ненасытные убийцы-гиены, что готовы без чести всякой накинуться сзади, со спины, и беспощадно перегрызть глотку любому несчастному. И те, которые, не позволяя перед смертью услышать ничего более, кроме глумливого хохота, изувечат и без того холодное тело трупа самым изощренным способом. Все эти «сказки» маленькая принцесса помнит достаточно давно и хорошо, поэтому слова матери, словно гулкое эхо, что отбивается от сводов глухой пещеры, звенят в голове опротивевшим гулом. Это, впрочем, не мешает ей кинуться за мелькнувшей вдали тенью, которая, несомненно, принадлежала гиене.        — Эй, погоди же, стой! Не убегай! Давай поиграем! — горланит львёнок цвета жженой умбры, вероломно проскакивая вверх над различными препятствиями в виде высоких камней и прочих.        Но гиена, перепуганная, как успела она понять, всё равно убегает, и, прислушиваясь, принцесса слышит в этой сумятице её сбивчивое дыхание. Слышит, как когти падальщика разрывают усыпанную светло-коричневым песком почву, поднимая пыль, от которой слезятся глаза. Но она, вопреки всему, всё равно бежит вперёд, отхаркиваясь от пыли и потряхивая головой в разные стороны, тем самым побивая себя по морде тяжелыми ушами. Силуэт перед ней исчезает, она не успевает и глазом моргнуть. Хмурясь, львёнок перепрыгивает через дерево, из-за чего-то подогнувшееся и упавшее на дорогу. Впереди неё, изогнувшись орлиным клювом, возвысился величественный кекур, образовавший своим существованием тупик, и там, безрезультатно пытаясь выбраться из этой западни, по каменным породам когтями скребла маленькая гиена, но в итоге только оставляла белые росчерки на скалах. Услышав за собой шаги, она обернулась, блеснув жадными янтарными глазами, после ухватив исподтишка украденную тушу утки и попытавшись спрятать её от львёнка, удивленно склонившего голову набок.        — Эмм… Привет. — поначалу недоумевающая от такой реакции, принцесса попыталась быть как можно более отзывчивой, и потому мило улыбнулась, попытавшись подойти, но гиена только пригрозила выпущенными когтями, грозно зашипев и прикрыв украденную добычу полностью.        — Не строй из себя белую и пушистую! Я знаю, что ты пришла за этим! — если бы львёнок мог, то он бы поклялся, что гиена эта готова была заплакать в этот момент. Она, указывая пальцем на убитую утку, что-то вопит, скалясь и пытаясь отогнать её.        — Я не пришла для того, чтобы отбирать у тебя еду, просто, — принцесса, потупив багровые глаза, думает, как бы грамотнее изложить свою мысль, чтобы не задеть свою собеседницу, — родители всегда говорили мне, что все гиены хотят завоевать наш дом и выгнать нас, а я хотела разобраться, увидев тебя. Принцесса, как никак…        — Уйди, умоляю тебя. Просто уйди отсюда! Мне не нужны вы или ваши драные земли! Я ПРОСТО ХОЧУ ЕСТЬ! — пятясь назад, вопит детёныш гиены до боли в горле, до хрипоты, до застрявшего поперек гортани кома, за которым следуют лопнувшие на желтой белизне капилляры, распространяющие по ней кровь. Сделав шаг назад и пяткой ощутив холодный камень, она подпрыгивает и испуганно смотрит на тупик перед собой. — Нет… Нет, нет, пожалуйста! О небо саванны, только не снова! Я не хочу опять голодать!        Отпрянув, она боязливо смотрит на стоявшую напротив принцессу, мысленно удивляясь тому, что она, по всей видимости не собирается ничего предпринимать. Почти чёрная шерсть осела пылью и мало чем выделялась на фоне тёмно-изумрудной листвы джунглей, а глаза, жёлтые-жёлтые, полные одичания, делали её морду будто осунувшейся. Львёнок, метнув взглядом по утке, подходит к ней ближе, беря в пасть и хватая за тонкую шейку ещё не столь крепкими клыками. Гиена глухо и досадливо шипит, решив, что и на этот раз остается без еды, но увидев, что детёныш другого вида подходит к ней, ещё и вручая ей нечестно украденную добычу. Непонимающе посмотрев сначала на убитую птаху, она поднимает созерцание на улыбающуюся от уха до уха львицу.        — Вот, держи. — заботливо говорит маленькая принцесса, подвинув ближе к ней утку. Гиена вздрагивает, не зная, стоит ли доверять ей. — Поешь хорошенько, главное. В наших землях еды много, хоть тресни, а она тебе, вижу, нужнее. — и так, чтобы та этого не заметила, смотрит на так сильно исхудалое, анорексичное тело, где кости рёбер острыми кинжалами выпирали на коже.        Она взглядом изучает ею же украденную тушу, не веря, что всё это правда происходит сейчас. Не верит, что ей, гиене, такой мерзкой для всех тварине, предлагают еду, да и к тому же не какой-то там другой зверь, а лев, с которыми они на протяжении нескольких лет ведут кровавую бойню. Тёмная понуро вздыхает, прикрывая золотые очи потяжелевшими веками, и берется за тушу обеими лапами, сжимая крепко, впуская туда когти, как всегда находящиеся в выпущенном состоянии.        — Спасибо. — как можно более искренне, но всё же малость неуверенно, всё ещё настораживаясь присутствия львёнка рядом с собой, шепчет гиена, после чего начинает трапезу, со всей жадностью впившись клыками в восхитительное по свежести мясо. Что уж сказать? Любой, даже гнилой труп, стал бы для неё деликатесом после такой длительной голодовки.        — Ого. — приподняла округлые ушки маленькая львица, неизвестно чем удивленная. Та, немного скривившись, вопрошающе посмотрела на принцессу, не понимая, к чему был этот возглас. — Нет, просто мама говорила мне, что гиены не умеют благодарить.        Носительница светло-чёрной шерсти хмурится, точно обиженная таким нахальным заявлением. Окропленная кровью африканской птицы, морда скосилась, чуть ли не исказившись в недовольном оскале. Ей уже хочется сделать целый выговор, но она, прокашлявшись, со всей серьезностью смотрит на алоглазого львёнка.        — И скольких же гиен повидала за свою жизнь твоя матушка, дорогуша? — рокочет она сатирическим фальцетом, пытаясь сложить лапы домиком, вместе с тем, ожидая ответа, изучает взглядом собеседницу.        — Ну… — прикусив нижнюю губу от безысходности и понимания того, что она сказала что-то лишнее, затягивает это слово львёнок, стыдливо опустив ушки. — Ни одну.        — Потому и несет тебе всякий бред. — стараясь не рычать, отрезает желтоглазая, вновь впиваясь клыками в утиный труп и поначалу не видя строгий взор принцессы, не особо обрадовавшейся её словам. — Гиены не меньше других животных умеют благодарить. Да, есть такие, которым хоть горы сверни, а они даже «спасибо» не скажут, но и вы, львы, не такие идеальные, какими вас все считают. Меня, кстати, зовут Асанте, что означает «благодарить», и моё имя ясный показатель тому, что гиены не менее благодарные, чем кто-либо ещё.        — А меня зовут Уру. — с энтузиазмом говорит принцесса, а потом мысленно ругает себя за сказанное: на фоне прекрасных речей новой знакомой, её слова кажутся чем-то по-истине детским и до глупости банальным. — Я не хочу, чтобы вы страдали или чтобы мы как-то осквернили вашу честь своими поступками, хотя мы уже это сделали. Я хочу мира.        — Все хотят мира, Уру, но никто на уступки не пойдет. Забудь об этом. Рана на душе моих соплеменников не зажила после того, как их предков изгнали из Прайдлэнда, а львы посчитают, что мы захотим мстить, и они, отчасти, правы: мы хотим мести. Хотим ответить за всю ту боль, пролить вашу кровь. Таонга, моя лучшая подруга, мечтает, чтобы всё это подошло к концу, а вот я бы хотела вырвать сердце льва. Скажем к примеру: твоё.        — Но ты не кажешься плохой, Асанте. — инфантильным голосом запротестовала львица, заставив гиену раздраженно закатить глаза в сторону. — Ты ведь не хочешь этого, так ведь? Ты хочешь спокойной жизни, без голода и страха.        — Ребёнок, выращенный без всех этих привилегий, не знает, какова такая жизнь, принцесса. — грустно усмехнувшись, качает головой черношерстная. — Я росла в темноте, без солнца. Мало еды. Обглоданный тушканчик на завтра? Да это же счастье! Это надежда, что мы будем жить! Вода, грязная совсем, отравленная, от которой выпадают зубы и настигает страшные хвори? Львы, может побрезгуют, посчитают это ниже собственного достоинства, но мы пьем. Пьем, чтобы продержаться, чтобы жить дальше, пускай это жизнью и не назовешь.        И Уру, затаив дыхание, слушает её. Слушает о великой Хайтане и её бесчестном брате Танатосе, что являются прототипами львиных Айхью и Шетани. Слушает, жалея их, и стыдясь, что по вине именно львов они страдают. И Уру стыдно, что она — принцесса. Она живет за чужой счет прекрасной жизнью на отцовских землях, браво нося титул будущей королевы на плечах, при этом не замечая слёз других. И, подумав, улыбается, выдавая:        — Давай будем подругами?        И Асанте остается только выпучить глаза, без доли укора смотря на возбужденно виляющую хвостом Уру. Ей хочется думать, что послышалось, или же та просто плохо пошутила, однако нет. Глупая. Глупая принцесса. Глупый львёнок.        — Лев и гиена? Подруги? Сдурела?! — в конце концов, не выдерживая, рычит она, оскалившись и демонстрируя ряд своих белоснежных клыков. — Скажи же мне, что ты пошутила!        — Я не пошутила. — помотала головой рыже-каштановая, деланно обидевшись, что её речи приняли за детскую забаву. — Но почему нет? Лев и гиена, подумай же. Это может стать очень сильным толчком для мира между двумя видами.        — Вряд ли. Максимум тебя поругают родители за то, что ты шляешься с вражеским видом, а меня, возможно, растерзает клан за попытку сдружиться со львами. — сжав уши, с презрением молвит Асанте, удрученно опуская взор.        — Тогда давай просто будем друзьями. — настоятельно цедит Уру своей собеседнице голосом, который не особо желал слышать в ответ каких-либо там возражений.        — У тебя что, друзей нет, что ты к гиенам теперь лезешь со своей дружбой? — устало вздохнув, обреченным тоном спрашивает темношерстная, малость грустно улыбнувшись.        — Они есть, но много друзей, говорят, очень хорошо. Если всё так, то будем видеться втайне от наших семей. Я буду нести тебе еду, а ты, наконец-то забудешь про голод.        Асанте думает, что всё это — безумие в его чистейшем виде, которое тяжело рассмотреть за этой тягучей кислотно-розовой вуалью импровизированного блаженства, но она, как ни странно, не отказывается, отвечая сдавленным кивком.        После столь удивительного рассказа следует недолгое молчание, хранящее неприступную загадочность в нависшей между ними атмосфере.        — И вот так Уру каждый день приходила к своей новой подруге. — таинственной интонацией досказывает Рафики, для наглядности показав пару жестов передними лапами, и после истории, Бинти, задумчиво посмотрев на землю, что-то промычала. Симба же, не зная, что сказать от услышанного, лишь притупил взгляд.        — Так… Это всё? Родители вообще не почувствовали, что запах Уру поменялся и стал таким же, как у гиен? — вопрошающе спрашивает принц, лежа рядом с племянницей шамана и поправляя огненно-красную чёлку, взъерошенную и торчащую во все стороны от ветра.        — Почувствовали. Конечно же почувствовали, юный принц. — пару раз приглушенно хихикнув не в тему разговора, что было, впрочем, в его обыкновенной манере, говорит Рафики. — Королева Залира в тот день была страшно разозлена поступком дочери. Сначала она была напугана и решила, что те напали на неё, и за это она хотела уговорить было мужа пойти против гиен, но Уру, услышав об этом, созналась в том, что это не было нападением. Ох, ты бы видел злость на её матери, которая пыталась вдолбить ей оскверненную ею же историю жизни гиен чуть ли не с рождения! Однако её гнев утихомирил Мохату, решивший, что всё может пойти хорошо и они близятся к миру, которого он сам хотел. Король решил, что позволит своей наследнице видеться Асанте, при условии, если она пообещает, что будет в порядке и не пойдет на Слоновье Кладбище.        — А как же сама Асанте? Её родители ругали? — прищурившись, продолжает осыпать его вопросами Симба, делая шаг вперёд по направлению к Рафики. Старый бабуин только пожал плечами на этот вопрос, не найдя, что ответить. — Как это ты не знаешь?        — Знаю, вообще-то, но не полностью. — будто оскорбленный услышанным, с фальшивым и несколько пугающим спокойствием говорит королевский маджузи. — Я не знаю, были ли крики на Слоновьем Кладбище, но её мать подумала, что это может быть отличным способом докопаться до королевской семьи и напасть на них, узнав все слабые места четы Мохату. Матриарху эта идея тоже понравилась, и в результате было решено отправлять Асанте к Уру. Сама Асанте, кстати, про этот план знала, но никак не могла опереться. Перед ней был мысленный выбор: либо присоединиться к плану клана, либо помочь Уру, поставив свою жизнь под угрозу.        — Что же было дальше? — позади него спрашивает уже сидевшая на иголках Бинти, ёрзающая на месте и с трепетом ожидая продолжения этой истории.        — Дальше шли настоящие страсти. — и ответ в виде продолжения этого рассказа, конечно, не заставляет себя ждать, потому что следует он почти сразу после минутного молчания.       Детёныш гиены вонзил клыки в вырванную ляжку зебры, со зверским аппетитом отклонив голову назад и вырвав целый кусок, который был съеден меньше, чем за минуту. Полосатая шкура парнокопытного разорвалась быстро, она не стала ею брезгать, мысленно боясь лишиться хотя бы одной крошки. Кровь на подбородке застывала прочной коркой, пока ещё свежие капли текли по гибкой шее, глухим треском соприкасаясь с пролитой лунным светом землёй. Уру, следя за этой трапезой мельком, порой поглядывала на слагающие целые созвездия огоньки звёзд, мёртвым вальсом пассивно кружившие по иссиня-чёрной материи.        — Ты слышала легенду о королях прошлого? — да, вопрос не из лучших, явно не в тему этого разговора, но рыже-каштановая принцесса не смогла долго пробыть в этом молчании, вслушиваясь только в соловьиный трель, раздающийся над ней.        — Уру, я живу в месте, которое называют «раем для мертвецов». Мы мало что знаем кроме того, как попытаться выжить без нормальной еды и нормальной воды. — скептически заметила Асанте, вылизывающая пальцы от кровавых пятен и рассматривая вычищенные до блеска, серебристые коготки.        — Неужели у вас нет никаких историй? — повернувшись набок и распахнув удивленные карминовые очи, спросила маленькая львица. — Неужели у гиен нет веры в своих Богов, нет своих сказ и легенд?        — Нам нет дела до Богов. Мы пытаемся выжить, а всё остальное — пустая трата времени для нас. — тряхнув чёлкой, спадающей на лучисто-солнечные глаза, фыркает гиена. — Глупо рассуждать о каком-то там божестве, кинувшем нас на произвол судьбы, когда каждый день голодают члены нашего клана, а новорожденные котята умирают вскоре после рождения.        И они молчат, вслушиваясь в звуки африканской природы, ласкающей слух. Уру, припустив мохнатые уши, прячет морду в лапах, вновь стыдясь того, что именно её род так изувечил жизнь других зверей. Асанте, поигрывая пальцами лап, напряженно вздыхает, выпустив из пасти белый, еле видный пар. Вздрогнув, она заломила брови и, скукожившись, уткнулась взглядом в травянистую землю.        — По правде… — начинает она, а потом зашипев на себя так, будто ругая за то, что начала этот разговор. — Знаю я одну историю о нас. — говорит гиена, неуверенно проговаривая каждое слово, но, ко всему прочему, вызвав необыкновенный интерес у своей подруги. — Я помню её. Давно мне её рассказывали, но я всё равно помню все детали. Начинали рассказывать этот сказ оба родителя, а закончила только мама: папа умер в битве со львами и не смог докончить с моей матерью эту легенду.        — Расскажи и мне. — выявляя сильное желание услышать это повествование, созданное вражеским видом, говорит Уру, переворачиваясь на спину и с просьбой смотря на свою собеседницу.        Асанте, впервые такая умиротворенная и спокойная, мечтательно смотрит на одиночку луну, притаившуюся среди рваных облаков гиацинтового цвета.        — Когда не было ничего, когда были в просторах саванны одни пустоши, да и только, мир подарил этим пустынным землям яйцо. — начинает она, а принцесса думает, насколько нелепым выходит начало. Впрочем, сказать об этом ей напрямую она не смеет. — Однажды это яйцо треснуло, и из неё вышли два гиенёнка близнеца. Сестра и брат. Старшую гиену жители пустынных земель окрестили красивым именем — Хайтана. Они посчитали, что имя это столь же красивое, сколько и она сама. Младший брат же был назван животными Танатосом. В один день сестра и брат твердо решили, что один из них должен возглавить своё собственное племя. Танатос был полностью уверен, что он как никогда подойдет на роль вожака своего племени. — Асанте скорчила злобную гримасу, выражая тем самым всю ярость описанного ею персонажа легенды, услышанной когда-то давно. — И он был выбран главарём. Был им до того момента, как наступила на землях страшнейшая засуха. Он должен был повести животных за собой, суметь спасти их и помочь найти безопасное, полное воды место, но он сказал, что они останутся там, где есть сейчас. Против него вышла сказать слово старая черепаха, что была бессовестно убита Танатосом, не вытерпевшим укоров.        — И звери не пошли против него после того, как убил бедную черепашку? Не наказали его? — немного опечалено спрашивает Уру, разочарованная поступком главного, как она поняла, антагониста.        — Смерть той старой черепахи уже была наказанием для него. Убийство, Уру — грех, страшнее любые пытки жизни. И он был наказан судьбой, неся на душе тяжкую ношу за смерть, что случилась по его вине. На его лапах застыла чужая кровь. — нахмурившись, зловеще проговорила маленькая гиена. — Тогда же, увидев павшую трупом черепаху, все звери были в ужасе от увиденного. Это сейчас мы убиваем всех тех, кого хотим, а тогда это было очень страшной вещью. Конечно же, Танатоса после этого никто не хотел видеть в качестве вождя, и встал вопрос: а кто же будет им тогда? Только в этот момент все вспомнили о его старшей сестре. Хайтана заняла место своего брата и сумела довести животных из пустошей к роднику, который спас их от неминуемой смерти. С тех пор для нас покровителем добра и хранителем рая есть сама Хайтана, и клан после неё всегда ведут самки, а не самцы. Танатос же, всё ещё не отошедший от крови на лапах, стал Богом Зла. Каждого, кто сотворил что-то плохое, называли этим именем.        — Вот это да. — восхищенно протягивает львёнок, пораженный этой эпопеей, и вдруг задумывается: у них, львов, истории не такие захватывающие душу и заставляющие кровь в жилах бурлить быстрым потоком бушующей реки. — А ещё что-то знаешь?        — Ну-у… — усмехнувшись, Асанте проводит тупыми, местами обломанными коготками по мутно-чёрному загривку, взъерошив пару волосинок на шее. — Есть ещё парочка историй. О Хайтане и Танатосе, конечно, моя любимая, потому что рассказывали и мама, и папа, но рассказ о первом матриархе первого клана, состоящего полностью из гиен, тоже поразила меня.        — Расскажи. — просит Уру, подперев щеки лапами и проводя бурой кисточкой хвоста по рыхлой почве. В глазах, алых таких, словно две спелые вишни, вспыхивает непростой интерес. Искренний, не поддельный вовсе.        Асанте от этого становится как-то теплее на душе, чего она не сразу заметила. Впервые в жизни, за всю её короткую и печальную жизнь, к ней проявили интерес. И она, не замечая того, как летит время, рассказывает дальше, а они смеются, порой сдерживают слёзы, обговаривают, не замечая, как забрезжил вместе с багровым заревом кровавый рассвет над куполом небосвода.               Рафики снова молчит, как всегда оканчивая всё так, чтобы создавалось впечатление, будто это была долгожданная, но теперь уже не такая желанная, кульминация. Симба, обиженно промычав, удрученно посмотрел на королевского шамана из-под лохматой красной чёлки, на что бабуин по-доброму рассмеялся, взъерошив будущую шевелюру наследника. Львёнок, брыкаясь, отодвинулся от него, хаотично поправляя растущую гриву, которой он гордился, кажется, больше, чем своим титулом.        — Знаете ли вы, какой враг считается самым страшным и опасным? — вся бывалая задорность, обычно свойственная детям, улетучилась, уступив место необычной для него чопорности.        Бинти, глубоко задумавшись над таким непростым вопросом, смотрит то на принца, то на дядю. Тот, вновь улыбнувшись, усмехнулся, решив, что те не знают ответа, однако перед тем, как его племянница успела бы что-то вымолвить, Симба запрыгал на месте, с трепетом глядя на старого маджузи.        — Тот, который обладает силой и умом! — самоуверенно промолвил золотистый львёнок, мысленно обозначив, что его довод даже без всяких аргументов был единственным, который мог бы закрыть этот вопрос.        — Что ж, всё бывает. — между вздохом вторит Рафики, который, что уж скрывать, другого ответа от него, ребёнка, и не смел ожидать. Обернувшись к своей племяннице, будто надеясь услышать от неё что-то другое, он прокашлялся. — А ты, племянница? Может, у тебя найдется другой вариант ответа?        Прижав палец к светлым губам, бабуин-подросток глубоко задумывается над вопросом дяди, обдумывая любые варианты ответа и вспоминая, не говорил ли тот ей что-то такое в далеком детстве.        — Да… Кажется, есть… — нахмурившись, будто самой себе говорит Бинти, а потом поднимает взгляд оливковых глаз и смотрит на дернувшего веком принца. — Нет… Нет, Симба. Тут ты ошибся. Самый страшный враг — тот, кто выдает себя за друга. Он может узнать все твои слабые места, потому что знает, что ему будут доверять, а он воспользуется этим. Я… Кажется, я поняла, что ты имеешь в виду, дядя Рафики.        — О чём ты? — недоуменно спрашивает Симба, чем вызывает короткий смешок у шамана и некое желание вновь взъерошить алую чёлку, но принц, заранее прогадав его намерения, рефлекторно отскочил назад.        — Дружба строится на доверии, да и не только на ней. — покачав головой, вполне серьезно говорит старый бабуин. — Через пару месяцев после этой ночи, гиены осуществили набег на земли прайда, чтобы отомстить за все те годы мучений и за всю ту ложь, которую про них выдумали. Уру была тогда чуточку старше уже, но в душе всё равно оставалась невинным ребёнком, поэтому она и спряталась в дыре, образованной в коре старого дерева. Она видела, как сражались между собой гиены и львы. Она увидела среди гиен и Асанте, которая дралась почти наравне со старшими. И тогда, в один из моментов, она увидела спрятавшуюся в коре Уру, которая не понимала, за что подруга предала её. Она хотела подойти к ней, поговорить, но Асанте, нахмурившись, убежала прочь, чтобы помочь остальным. Львы победили. Погибло пару львиц, но они всё же одолели их, однако сердце бедной принцессы было разбито от предательства подруги, ради которой она стольким пожертвовала, и которой неоднократно помогала, принося еду.        Спрятав омытую солёной влагой мордочку в пышной бурой гриве, Уру всхлипывала, не слыша, как пытались утешить её родители. Залира, устало вздохнув и укоризненно глянув на мужа, насупилась, без слов говоря, что сдружить дочку с гиеной — очень плохая идея, и лишним подтверждением тому стала рана на передней лапе Мохату, по вине которой хромота не сойдет, если не раньше, то до конца жизни. Медно-коричневый лев прикрывает карие глаза, усталые от всего происходящего с ним, и пытается успокоить всё ещё тихо плачущую принцессу.        — Уру, пора тебе уже забыть её. Чем дольше помнишь и оплакиваешь, тем больнее становится на душе, ты ведь знаешь. — заботливо проговорил коренастый лев, и львёнок, перестав плакать, поднимает голову, демонстрируя всем заплаканную мордашку, где на щеках слёзы извилистыми дорожками тянулись до подбородка, каплями оставаясь на твёрдой земле. Мелко дрожа от досады, Уру шумно вдыхает недостающий ей воздух.        — Я доверяла ей… Доверяла! — последнее слово, сказанное в такой полной разочарования интонации, эхом отражается от стен пещеры. — Почему она так со мной поступила? Я ведь столько всего сделала ради неё.        — Асанте гиена, и ты должна это запомнить. Гиены никогда не отличались честью и благородством от обычных стервятников, хотя они и то хуже. — поучительно произносит тёмно-лососёвая львица, ткнув принцессу носом в щеку, что она делала всегда, когда та грустила. Сейчас же это не помогло, львёнок лишь ссутулился и уткнулся взглядом в каменную землю.        — Но она рассказывала мне истории о своём виде. Рассказывала о первых гиенах, о том, как вели своё племя… — прищурившись, Уру безрезультатно пыталась вспомнить имена Богов, о которых бывшая подруга рассказывала в своей любимой истории. Залира, глядя на это, с грустной улыбкой на устах покачала головой.        — Она могла соврать, но даже если это правда, то что это меняет? Она всё равно остается гиеной, а они, в первую очередь, враги, и всегда ими будут. Им можно дать шанс, можно попытаться всё исправить. Можно. — поначалу улыбаясь, говорит носительница багровых глаз, но вскоре она исказилась в алчном оскале, от которого принцесса дрогнула, не ожидая такого зрелища. — Но они всё равно вспомнят о той ране, которую нанесли им львы, и захотят пролить нашу кровь в качестве мести.        — Асанте говорила, что гиены тоже хотят мира. Говорила, что её подруга, будущий предводитель клана, мечтает об этом. Может, она и врала… — удрученно выдает свои мысли вслух маленькая львица, удобно уместившись в лапах отца, до этого с каким-то любопытством слушавшего разговор жены и дочки.        Из угла, выйдя из тени, показывается усеянная иссиня-чёрной шевелюрой макушка, а сам её носитель не спеша подходит ближе. Золотистые лапки шлепаются о каменистую, ухабистую поверхность неровного пола, но львёнок, обойдя Мохату, изучает взглядом заплаканную Уру. Изучает так, будто видит впервые, однако всё дело в том, что её, именно её из всего прайда, ему не удалось застать в слезах. Принцесса, поняв это, шмыгает носом и вытирает не прошенные слёзы, не оставляя на их месте ничего, что могло бы выдать её предыдущее состояние.        — К тому же, у тебя, помимо твоих подружек-львиц, есть ещё и Ахади — твой будущий жених. — многозначительно подмигнув и продемонстрировав дочке белозубую улыбку, не бесхитростно проговорил медно-коричневый лев, заставив наследницу возмущенно ахнуть на такие слова.        Спрыгнув из лап родителя и встав визави не менее смущенного Ахади, Уру зашипела, а тёмные шерстинки на холке встали дыбом от услышанного.        — Мы просто друзья!        Львята кричат это в унисон, переглядываясь друг с другом длительное время, удивленно, не ожидая такого поворота событий. Что ещё раз подчеркнуло этот нюанс, так это то, что выговорили они эту фразу совершенно по-разному: если же Уру была твердо уверена в сказанном ею же, готова была подобно даже не львице, а бравому льву, бороться за своё мнение, то Ахади замялся на этом моменте, будто решил проговорить это лишь для галочки. И, конечно же, это вызвало скромный смешок у Залиры, и в раскатистый хохот у Мохату.        Уру, скривив уголок пасти, уничижительно глянула на отводящего взгляд Ахади, расплывшегося в невинной улыбке. Асанте была временно, но всё же забыта.        — Вот так вот и бывает. — твердит Рафики, возведя лапы в стороны. — Доверяешь кому-то, а они потом тебя предают и доводят до слёз. Но Уру всё равно таила надежду, что Асанте не хотела этого и жалеет о содеянном. Тем не менее, это была одна из причин, почему она позволила своему сыну общаться с гиенами.        — Моя бабушка была единственной, кто понимал дядю Скара. — обиженно буркнул Симба, за что получил осуждающий взгляд от Бинти, сжавшую кулаки и смешно закатившую нижнюю губу.        — То есть, было бы лучше, чтобы история с предательством повторилась? — как можно более спокойно, чтобы не сорваться на крики, цедит подросток.        — Я не об этом! — не выдерживая, сквозь сжатые клыки отчеканил золотистый львёнок, косясь на будущего шамана. — Бабушка Уру была единственной, кто пытался хоть как-то войти в положение своего сына. Разве кто-то из родных понял его? Кто-то, кроме матери, попытался сделать шаг навстречу? Нет. Когда бабушка упала в обморок, дедушка, как я понял из рассказа папы, чуть было не убил его за это.        — Твой отец мог утрировать это. Он не столько внимания обращал на разгневанного Ахади, сколько на своего брата, напуганного такими событиями. — Рафики, беря в сморщенные лапы посох, которым он любил одарить мощным ударом каждого, качает макушкой, будто разочарованный словами львёнка. — Плохо дело, юный принц. Я не могу обвинять тебя в защите родного существа, но порой это выглядит помешательством.        — Это не помешательство. Это обыкновенная любовь к членам семьи. То, чего не было у моего папы и его сестры. — запротестовал детёныш, сгорбившись под натиском строгого взгляда Бинти.        — Муфаса был хорошим сыном, а сейчас он прекрасный муж и родитель, а Мун была любящей дочкой, потому что иначе нельзя обосновать такое отношение к младшему брату. Я не могу прикрывать её поступок, замазывая чем-то таким, но факт есть фактом, и его не скрыть.        Симба, глядя в мутные глаза Рафики, в разуме ища подходящую отговорку, всё же сдается, не находя ни одного вертящегося в голове резона, который мог бы перевести всю правоту на него. Он, по-детски рыкнув от бессилия, махнул кисточкой хвоста и, отвернувшись, побрел куда-то, не потрудившись даже попрощаться. Бинти, изнуренно закатив оливковые глаза в сторону, делает шаг вперёд, чтобы догнать взбушевавшегося принца и отчитать его за поведение, но вытянутая вперёд лапа Рафики заставляет её утихомириться, приняв прежнее местоположение.        — Не иди за ним, Бинти. Пусть уже уходит, раз так хочет этого. — не глядя на племянницу, обращая внимание только на скрывающегося из поля зрения Симбу, досадливо говорит бабуин. — Мы не в силах что-то исправлять.

***

              Горделиво возвышающееся над просторами Африки солнце неистово обдавало несчастные земли теплом, которого и без того было достаточно. Кристально-чистое небо сегодня выглядело наиболее безупречным, без единого облачка, и такое ярко-голубое, что очи слепило от такого контраста золотого и аквамаринового.        Розовые подушечки лап соприкасались с разгоряченными камнями величественной Скалы Предков. Дом для всех львов этого прайда, подобно казистому изваянию настоящего творца, могло быть видно даже издали на примечательном фоне африканских равнин, укрытых солнечным покрывалом, невидимой тканью обволакивающей эти книжные земли. Детёныш, недовольно посмотрев на слепящее очи солнце, дернул усами и скривился, ощутив себя в самом пекле, будто попал в ужасающие кельи Шетани. Прикрыв лоб лапой, он с тяжестью вдохнул удушающий, нагретый золотистым диском воздух, что обжигал лёгкие. Если бы не мысли, что роились в его разуме роем бушующих пчёл, то всё внимание он отдал бы чересчур жаркой погоде.        «Это помешательство. Твой отец хороший родитель. Она была просто любящей дочкой. — львёнок с излишней нервозностью прокручивал у себя в голове слова бабуина, в то же время скрепя клыками от ярости. — Да что он знает? Что?! Пусть жрёт свои бананы целыми днями, а не лезет в чужую семью со своим мнением! Надоели!»        Сделав прыжок вперёд и порвав расстояние тем самым действием, наследник оказался внутри пещеры, чуть менее палящей своей жарой и таившей в себе лёгкий, но, по крайней мере, хоть какой-то холодок. Потянувшись всем телом, расправляя затекшие лапки, львёнок сладостно замурлыкал от блаженства ванны солнечных лучей. Затекшие конечности вновь обрели бывалую крепость, а шея, до этого казавшаяся слишком мягкой и уязвимой, будто стала сильнее и непробиваемой. Отряхнувшись от распространяющихся по воздуху пылинок, детёныш вошел внутри пещеры и, присев посередине, оглянулся, удивившись тому, что ни одной живой души, даже львят, там не было. Несколько раздосадованный таким поворотом событий, он присел, обвив лапы хвостом и задумчиво посмотрев на ничем не интересную стену грота, решив, что львицы вышли на охоту, львята резвятся в траве, а король вышел на очередной, наверное, энный обход земель.        — Что такое, Симба? Стало скучно? — неожиданного для него в ушах трезвоном раздался чей-то елейный, но в то же время мягкий, полный родной ему родственной ласки голос.        Львёнок от этого до боли знакомого ему фальцета дрогнул, обернувшись и в бешеном темпе принявшись искать источник голоса. В тени он увидел лишь мерное мерцание светло-зелёного цвета, а вскоре, совсем не спеша, оттуда вышла львица. Уже совсем старая, кое-как перебирающая лапами, она твердо ступала по направлению к детёнышу, что немного грустно приподнял уголки рта наверх.        — Как ты узнала, что это я, бабушка? — по-доброму хихикнув, когда тёмно-песчаная львица провела лапой по алому загривку, спросил Симба, в уме радуясь, что на нём того неописуемого сочувствия сейчас никто не видит: глаза бабушки, со стороны такие неживые, были словно укрыты зелёной плёнкой. Львица просто ослепла в один день, не сумев защититься от ядовитой кобры.        — Я почувствовала. — кратко, улыбаясь в то же время, отвечает Мейлин, проводя языком по золотистой шерстке внука. — Я запомнила твой запах, дорогой мой. Он особенный. Не такой, как у твоих родителей или других львят. Он наиболее родной для меня, запомни это.        — Ничего себе. — присвистнув, шепчет Симба, будучи восхищенным таким умением своей бабушки. Оглянувшись по сторонам и не найдя более ни единой живой души, он снова посмотрел на носительницу нефритовых глаз, по-своему ласково смотревшую на него. — А… Где все? И почему ты сидишь тут одна?        — Ну, во первых — я не сижу, а лежу. — усмехнувшись, поправила его старая хищница. — Во вторых — все, в том числе и твоя мама, ушли на охоту, а твой отец узнал от Зазу, что на водопое снова что-то приключилось. И, наконец-то, в третьих — что мне ещё остается делать? Какой кому-то прок от мало того, что старой, так ещё и слепой львицы?        — Бабушка, не говори так. — негодующе воскликнул принц, опустив уши и прижав их к затылку. — Ты нам даже нужнее некоторых львиц. Вон, к примеру, Бинифа и Кива ничего не делают уже который месяц. Они не охотятся со всеми вообще, не кормят прайд. Только валяются со своими вздутыми животами!        — Разве ты не знал, мой львёнок? Они были беременными. — немного удивленно спрашивает его Мейлин, конечно же, из-за своей слепоты не видя, как непонимающе склонил голову внук, дернув веком.        — Бе… Что? Это как? — скривившись, Симба попытался хоть на секунду представить, что это такое, но в юношескую фантазию, увы, не лезло абсолютно ничего.        — Это значит, что они носят детёнышей в себе. — объяснила зеленоглазая львица, задумавшись над тем, почему Сараби ещё не рассказала своему сыну об этом моменте чуть больше, чем она сама знала в своём возрасте. — Только вот теперь эти детёныши рождены на свет и их мамам нужно время, чтобы отдохнуть после такой тяжелой ноши. Недавно Бинифа родила прайду прекрасную маленькую Аишу, а Кива подарила нам Квели.        — Значит, дочка Аиша и сын Квели? — повернувшись на спину, поинтересовался золотистая львёнок, побивая алой кисточкой хвоста по полу пещеры.        — Две девочки, Симба. Квели девочка. — замявшись, произнесла Мейлин, и по её голосу Симба понял, что она сама посчитала довольно-таки странным такой имени для маленькой львицы.        — Что за чушь? Имя как для мальчика. — сморщился будущий король, уже готовясь выпустить язык. — Хотя о чём спрашивать, когда у самой же матери львёнка имя для льва, а не для львицы.        — На всё воля родителей. В любом случае, им придется выслушивать нотации от детей, которые оказались недовольны своими именами. Одна из твоих тётушек тоже не особо была рада тому, что её прозвали Наандой, — и, призадумавшись, старушка обратила незрячий взгляд к стенам пещеры, — но имя, как по мне, очень даже красивое. Не знаю, чем она так не довольна.        Симба, мазнув взглядом по бугристому полу, задумался, как задать следующий, не маловажный вопрос, который прокручивался в разуме неоднократно, но не был задан в виду стеснения.        — Бабушка, послушай, я давно хотел у тебя спросить. — и, заметив, что Мейлин обернулась к нему, он глубоко вздохнул. — Сколько тебе лет? — юноша всё ещё отчетливо помнит, как мать порой говорила, что спрашивать у львиц про их возраст — не очень прилично и не подходит будущему королю. Впрочем, не только мама говорила это. Нала и её подруги не менее часто твердили об этом, в то время как Аделаида устало закатывала глаза, где-то позади крича, что всё это бред и они мучают бедного мальчика.        — О-о-о, Симба, мне тысяча и ещё тысяча лет. — в шутливой манере произнесла песчаная львица, приглушенно засмеявшись. — На самом деле, мне почти четырнадцать лет. Мне пора уже идти на покой, мой львёнок, и встретиться там с твоим дедушкой. Уверена, он бы хотел повидаться с таким замечательным внуком и провести с ним время! Как жаль, что он даже не успел дожить до того момента, когда его дочки смогли бы стать подростками!        — А где он? Куда все уходят после смерти? — прижимаясь к пушистой лапе бабушки, грустно мурлычет львёнок. Львица же, пытаясь скрыть, смуту, вызванную этим вопросом, попыталась как можно честнее ответить внуку.        — Мы попадаем в прекрасное место, в которое попадают либо за подвиги, либо за грехи. Твой дедушка спас нас от крокодилов и позже был забран отсюда самим Айхью, чтобы его запомнили героем. — пафосно ответила Мейлин, хотя на деле ничего такого не было. Её муж погиб по вине обыкновенной болезни, против которой тот не смог бороться и был вынужден покинуть родной дом, чтобы не подвергнуть заражению родных и близких.        — И что с вами бывает потом? Вы ведь не превращаетесь в звёзды. Папа говорил мне, что ими становятся только короли и, возможно, что иногда и королевы, которые правили Прайдлэндом. Куда же тогда деваются… Другие? Где мне найти тебя после твоей смерти?        — Я не знаю, где буду я, Симба. — пожав плечами, зеленоглазая обвила внука хвостом, на что тот, счастливо смотря на родственнику, не смог скрыть улыбки. — Но я считаю, что смогу переродиться в другого львёнка и, если это будет нужно, направлю тебя на истинный путь, если ты вдруг собьешься с него.        — Ого… Спасибо. — смущенно тараторит будущий король. И всё же, как бы там ни было, бабушка была наиболее близкой ему после потери дяди. В ней, казалось бы, не было ничего грязного, не было никакого яда или ехидства, которое, как оказалось, имеется в его родителях в достаточном количестве. — Как ты думаешь, мой дядя стал звёздочкой на небе?        — Така? — закинув брови, переспросила Мейлин, но позже, поняв всю ситуацию, что-то протянула и понимающе кивнула. — Тебе всё ещё не хватает дяди, так ведь?        — Я очень хочу высмотреть среди звёзд именно его. — почти хныча, промолвил Симба, лежа рядом с лапами бабушки. Та, вздохнув, провела ею по растущей чёлке внука, заставив последнего дрогнуть.        — Не знаю, к сожалению. — опечалено молвит старая хищница. — Я не могу с точностью сказать, что твой дядя был плохим львом, потому что это не так. В нём был своеобразный баланс добра и зла. Он мог сделать больно, обидеть словами и поступками, но в то же время мог и помочь, даже если выгоды от этого он не мог получить.        — Когда мама с папой рассказывали его историю, они не упомянули о тебе. Не сказали, что ты делала, как относилась к нему. Ты… Ты тоже обращалась к нему, как…        — Симба, — его останавливает только ломающийся голос старушки Мейлин, немного дрожащий от тяжести говорения в таком возрасте, — твои родители не были тиранами и они не обращались к твоему дяде так, как ты думаешь.        — Они его не поддержали, когда это было так нужно. — не видно для старой львицы скалясь, чуть ли не сквозь выступающие слёзы говорит будущий король.        — Они пытались его поддержать, но не смогли. Большего и не требовалось тут. Для меня Така был словно сын, которого у меня никогда не было. Нет, я не жалею, что у меня были только дочки, просто он… Я не могу позволить себе называть его этим жутким именем. Не понимаю, как согласился на это Муфаса. Его брат постоянно заставлял всех вокруг называть себя Скаром, но я всё равно ласково звала его Такой, потому что запомнила его настоящего только под этим именем. Он был таким добрым в детстве, таким милым, и мне жаль, что жизнь так изменила его. У него могло бы быть хорошее будущее в другом прайде, если бы не знакомство с гиенами.        Симба, вслушиваясь в слова бабушки, внезапно заслушивается, милуясь её пускай и ломающимся, но таким приятным для слуха голосом. У него не было более бабушек, не было никогда и дедушек, потому Мейлин словно компенсировала ему всю ту утрату. Они не могли играть так, как играют обычно бабушки и внуки, потому что та не видит ничего, кроме чёрной пустоты. И скрывать тут нечего, потому что она даже не знает, как сейчас выглядит её внук. Она, насколько Симба хорошо узнал сегодня из истории, рассказанной Бинти, всегда мечтала о внуках после того, как взрослыми стали её дочки. Мечтала позаботиться о детях детей, но, увы, Мейлин не в силах хотя бы увидеть его. Судя из описаний Сараби, ей остается лишь приблизительно догадываться, как он мог бы выглядеть.        Маленький принц представляет себе эту миловидную картину, где ещё совсем юный Скар Така играется с Мейлин, такой любящей и заботливой. То самой, которая могла бы, возможно, заменить ему всю семью, сделать из него другого льва и позволить вырасти в полноценном счастье, без всяких чувств того, что большая часть родительской любви была отдана старшему брату. Нет, Симба не сомневался в том, что Уру была прекрасной матерью, но порой ему казалось, что когда при жизни есть и отец, и брат с сестрой, одна лишь мама, стоящая на твоей стороне — критически мало.        Мейлин ещё что-то рассказывает, увлеченно так, а Симба, более ни о чём не думая, слушает её, забывая обо всём на свете: истории о прошлом, надоедливые бабуины и детская обида на родителей пока что остаются забытыми. Львёнок, находясь рядом с бабушкой, лишь наслаждается её голосом, слушая очередной сказ о прошлых временах. На сей раз от неё.