Львиное Солнце

       За любой оболочкой, вычурной такой, прельщающей своей непревзойденной эстетичностью, может мастерски скрываться извращенный по своей неправильности выродок, отпугивающий и отгоняющий каждого. Хекима, глядя на неё, некогда неотразимую и не имеющую равных гурию, думает: однажды эта подложная мантия становится неотъемлемой частью уродливой души и ничем от неё не отличается. Понимает он это тогда, когда оголтелые солнечные лучи освещают окаймленное шрамами тело. То самое, когда-то такое изящное и стройное, от которого любой урочный лев готов был бы следовать за ней до края света с высунутым языком, не догадываясь, что в любом случае получит отказ за свой низкий статус.        И Мун улыбается. Так, как никогда не улыбалась раньше: с каким-то искаженным безумием, выходящим вон за рамки сумасшествия, а в её глазах, помутневших со временем, бьется в мучительных конвульсиях загнанный в угол зверь, до смерти напуганный и шепотом молящий у самого Всевышнего о пощаде. Хекиме становится страшно, когда он лучше разглядывает это анорексичное тело, где округлые ребра кинжальными гранями выпирают из кожи, бледной, словно покрытой пылью. А она всё равно улыбается, затягивая расчерченные длинным розовым рубцом губы, и позволяя увидеть звериное неистовство во всей своей красе. Таким, какое оно есть, а не таким, каким его считали все.        — Я уж думала, что ты забыл меня. — из уст вырвался лукавый смешок, и львица, та самая, когда-то принцесса, сама дочь великого короля Ахади, медленно наводит круги вокруг ссутулившегося от исступления Хекимы. Внезапно её вид приобретает больше жалости, и сама она, театрально возвысив до лютиковых небес сапфировые глаза, подобно искусному актёру, издала фальшивый всхлип. — Я так рада, что хоть кто-то ещё помнит несчастную принцессу.        — Несчастную… — фыркнул он, не боясь в открытую показывать всё своё пренебрежение Её Высочеству, опустившейся до низшего ранга. Лев, вновь окинув взглядом исхудалую хищницу, разглядывая каждый мельчайший шрам на ней, даже тот, что пересекал весь нос, хмыкнул. — Что такое? Неужто твоя внешность стала такой же, какой ты есть внутри?        — Кто бы говорил о внешности. Ты и сам не красавец писаный. — на слова Мун он, возможно, ответил бы возмущенным рыком, но глядя на неё, исхудавшее чучело, отнюдь не блещущее хоть каким-либо великолепием, Хекиме хочется засмеяться. Насколько же она, всё-таки, наивная. — Посмотри же на себя! У самого вся спина в шрамах и кровавых корках.        — Мои шрамы хотя бы не выдают мою уродливую душу, в отличии от некоторых. — качает головой темногривый, по-детски улыбаясь, зная, что эта улыбка напрочь выводит пошатнувшийся разум принцессы. — А вот ты… — не боясь получить ораву оскорблений, лев вдруг поморщился, в голове вспоминая, какой она была раньше, когда не испортила жизнь своему брату. — Глянь же на себя! Ты стала точно такой же мерзкой снаружи, какой ты есть и внутри! Каждая рана на тебе теперь будет свидетелем твоих проступков, Мун.        — Они тебе всё равно ни о чём не скажут, дурачок. — глумливо хихикнула золотистая львица, блеснув синевой миндалевидных очей и проведя хвостом по сильным плечам молодого льва, скорчившего гримасу от этого опротивевшего прикосновения. — Ты правда считаешь меня некрасивой? — сохраняя на себе до фальши добрую полуулыбку, она сладостно мурчит и невинно опускает мохнатые уши к щекам. — Когда ты хватал меня зубами за загривок и укладывал на землю, ты думал совсем о другом. — Мун заставляет уголки его пасти растянуться по всей морде кривой линией от недоумения и нежеланных воспоминаний, в то время как она сама триумфально ухмыляется. — Признай просто, что ты всего лишь один из тех наивных простачков, которые видят во мне красивую самку для своей прихоти.        — Да у меня выбор был просто невелик, вот и пришлось тебя выбирать. — пытаясь припрятать смятение в кое-как связывающихся между собой словах, Хекима издал саркастичный смешок, к своему же сожалению замечая, как всё же предательски надломился его голос. Грех было отрицать: он правда в такие моменты считал, что она — то самое божество, посланное небесами только ему одному. И когда-то он, за что теперь может себя безостановочно ругать, считал её за эту красоту подарком, который послал ему сам Айхью. Теперь же она для него не больше, чем страшнейшее проклятие, похуже всякой порчи.        — Ври дальше, но я тебе не поверю уже, потому что я подавно всё вычитала по твоей наглой морде. Помнишь, как когда-то постоянно лизал эти пяточки этой простушке Мирембе, а потом она ушла из прайда на некоторое время, сказав только, что вам не быть вместе? Ах, и тогда ты, весь такой опечаленный, ушел из земель моего отца, чтобы никого не видеть, но вот не задача! Совсем скоро ты наткнулся на меня, и чтобы как-то погасить боль, которую причинила тебе твоя давняя любовь, ты вскоре лишил меня моей же невинности. — цокнула львица, глядя на ясно отражающееся раздражение, вырисовывающееся на лике обладателя оранжевых радужек. — Ты ведь и сам не лучше меня, Хекима. — на последнем предложении Мун, сузив и без того растянутые глаза, негодующе рыкнула и клацнула клыками у самого его носа, заставив собеседника отпрянуть. — Ты свалил при первой возможности, оставив меня, одну, в этих джунглях.        — Я не давал никаких клятв, что буду оберегать твою королевскую тушку от тебя самой! — демонстрируя белозубый оскал, нахохлился рыже-персиковый лев, несильно побивая себя тяжелым хвостом по поджарым бокам. — Мы никогда не были парой. Мы не были мужем и женой, и ты не имеешь права требовать что-то от меня, «обычного простачка».        — Знаешь, когда моя мама была жива, — и на последнем слове она делает какой-то акцент, будто без упоминаний имени переводя тему о младшем брате, — она говорила мне, что я лучшая принцесса, которая была в истории этих земель, и за мной могли бы последовать некоторые львы. Знаю, что родители иногда могут преувеличить, потому что мы, дети, для них всегда наилучшие, но её слова имели долю правды. Ты хочешь сказать что-то против своей королевы?        — У меня нет королевы, как нет и короля. — отрешенно молвил Хекима, пока Мун, демонстрируя изящество окостенелого телосложения, запрыгнула на камень, тем самым будучи выше его. Даже сейчас, когда всё потеряно, она пытается казаться выше всех по исчезнувшему статусу. — Все те, кому я когда-то доверял, кому я был так верен, больше не имеют для меня никакого значения.        — Откуда ты знаешь?! Как ты построил эти догадки, подхалим?! — шерсть на груди и загривке вздыбилась, торча клочками в разные стороны, а морда, сохраняющая то самое отталкивающее безрассудство, заставила льва невольно дрогнуть от испуга. Неожиданно уши её приподнялись, словно от некого озарения, а сама она стала приторно-ласковой, не похожей на себя обычную. Носитель каштановой гривы оторопело сглотнул ком, мешающий дышать, когда в кобальтовых очах некогда принцессы вспыхнули огоньки. — Ты был там, не так ли? Ты был в моём бывшем доме, в Прайдлэнде.        Но Хекима молчал, сохраняя безмолвие, прорезающее всеобщий слух. Мун, подавив победоносный смешок, одним прыжком слезла с камня и расправила затекшие, усталые плечи. Сломанные когти оставили еле видные росчерки на песчаной земле, а края рта подрагивали, будто боялись превратиться в безумную ухмылку.        — Надо же… Сколько лет я не слышала о нём. — лапы львицы дрожали и она сама, еле как передвигаясь на них, чуть ли не билась в судорогах, будучи не готовой к жизни в джунглях, где нет верных слуг или родителей, решающих всё за тебя. — Наверное, мой милый дом поменялся, стал красивее. Жалко, что мама с папой не смогут больше пройти по этим землям, почувствовать их своими лапами, но наверняка они рады за своего старшего сына. — золотистая, остановившись, присела, и молодой лев впервые в жизни увидел затронувшую её печаль. Нет, не игру с эмоциями, не филигранный фальшь, а настоящую тоску по прошлому, и ему на секунду становится её жаль. Всего на секунду, потому что потом рассудок напоминает ему о всех её злодеяниях. — Как там Муфаса? Он… Он хороший король, правда? Я же говорила, что мой близнец ещё покажет себя в роли правителя.        — Муфаса? Он неплохой король. — безэмоционально бросает в ответ рыже-персиковый, когда на дикой кошке вдруг появляется гордая улыбка. Не за себя. За брата. Впервые в жизни, опять же. — Он правит вместе с Сараби, как и ожидалось. Прайд любит своего короля, и соседние правители теперь его союзники.        — Неплохой… — повторяет Мун, и вдруг разражается смехом, то ли счастливым, то ли всё таким же безумным. Хекиме, что не мудрено, всё равно немного боязливо быть рядом с ней. — Он не неплохой король. Он отличный король. Такой, которого надо подыскать. Ох, как же он был послушен, каким хорошим и достойным он был правителем ещё тогда, когда мы были подростками.        — Как король он хорош, не спорю. — мотнув головой и взъерошив несколько прядей буро-тициановой гривы, изрек оранжевоокий. — Но как брат… Боюсь, тут ему очень много равных.        — Закрой свою пасть! Он лучший брат, который только может быть! — внезапно мощная лапа принцессы хватает его за подбородок, впиваясь туповатыми когтями в львиную кожу. — Муфаса всегда говорил, что даже если я покину земли прайда, даже если я встану против него, что маловероятно, он всё равно примет меня обратно. Разве каждый брат поступит таким образом? Нет, ни за что. И знаешь, что он сделал, когда этот паршивец Така все это время придумывал за его спиной планы с гиенами? Знаешь? Знаешь?!        — Мун, послушай… — обреченно вздыхая, Хекима осторожно убирает лапу львицы со своей морды и пытается как можно более аккуратно начать этот разговор.        — Он принял его, попытался защитить! Простил этого засранца даже после того, как по его вине погибли наши родители! — на янтаре глазной белизны кривой линией прошлись багровые нити капилляров, лопнувшие от охватившего её приступа ража.        — Так, подожди-ка. — нахмурившись, когда сея бесовка посмела оскорбить его товарища, лев выпустил когти и сделал шаг вперёд, чтобы возразить, вставить свою реплику, но был сразу же перебит во второй раз.        — Будь я сейчас там, то я бы непременно разорвала это порождение Шетани на части! — Мун, клацнув клыками в воздухе, прожгла ненавистным взглядом собеседника. — Ненавижу. Ненавижу! Ненавижу этот позор нашего рода! Да если бы не его рождение, все мы были бы счастливы! Мне надо было убить его ещё тогда, когда он только родился, и назвать это несчастным случаем. Никто бы всё равно не додумался, что это сделал львёнок.        Непредсказуемо для неё, лапа Хекимы ударила её в окостеневшую грудь и припечатала к земле. Ему, по правде, и прикладывать сил особо не требовалось: львица, прижатая им же, была лёгкой от недостатка пищи.        — Он умер! Умер он! Понимаешь? Его больше нет в живых! — не выдержав, завопил рыже-персиковый, сильнее прижимая её к земле и надавливая на грудную клетку, сквозь подушечки лап ощущая в бешеном ритме бьющееся сердце.        Округлив глаза от неожиданного извещения, Мун, осторожно, будто от одного неаккуратного действа может навредить себе, вылезла из-под Хекимы, выпрямившись и уткнувшись взором в землю. Этот вид, мало что выражающий, кроме как удивления, вскоре сменяется на обычный, непозволительно-невозмутимый от такой новости, а взгляд, как и когда-то давно, вновь стал по-королевски холодным.        — Така заслужил смерти. — ощетинившись, беспристрастно промолвила золотистая львица, прекрасно видя помрачневший от этой несправедливости лик собеседника. — Он давно должен был быть покаран Айхью за то, что он сотворил. Он должен был умереть ещё до того, как появился на свет.        — Он твой брат… — проводя взором по песчаной поверхности, сначала растерянно, будто не ей адресуя эти слова, шепчет Хекима, но внезапно он приобретает куда больше предприимчивости, а когти, выпущенные из пазух, царапают рыхлую почву. — Он. Твой. Брат!        — Этот недомерок никогда не был и не будет моим братом. — словами, напрочь наполненными ядом, похлеще отравы любой кобры, Мун умело выплескивала всю накопившуюся за все эти годы желчь. — И я надеюсь, что Муфаса похоронил это глупое отродье без всяких почестей и прочего, или и вовсе оставил гнить его труп на земле, чтобы своё дело вскоре сделали стервятники. Он вряд ли заслуживал таких привилегий.        — Ты хоть знаешь, как он умер? — судорожно усмехнувшись и дернув левым глазом, выражая всей мимикой, что он постепенно сходит с ума от её речей, лев продолжает: — Он спас своего племянника от смерти. Сделал то, что не сделал твой старший брат. Така бросился в само стадо гну, которое могло растоптать его. Он спас его, но отдал свою жизнь взамен.        — Племянника… — мечтательно проворковала синеглазая львица, представляя на миг будущего короля прайда, который она была вынуждена покинуть. — Неужели… Я даже не задумывалась об этом. У моего прекрасного брата есть ребёнок. Сараби, должно быть, родила ему замечательного сына.        — Его зовут Симба, и он хороший лев. — без интереса вздохнул Хекима, вновь хмурясь от роющихся мошками мыслей. — «Не такой, как ты или твой старший брат».        — Симба. «Лев». Чудесное имя! Как раз для будущего короля, сына своего непревзойденного отца. Ох, я уже представляю себе своего драгоценного племянника, возвышающегося на Скале Предков и оглашающего себя новым правителем, а я, возможно, буду в это время где-то в стороне, следить за всем и мысленно подбадривать самого короля Симбу. — сверкнув белозубой ухмылкой, Мун по-птичьи склонила голову, оставляя на камне белоснежные росчерки от когтей. — Что ж, для Таки это была честь, спасать самого принца, но, видишь ли, Короли Прошлого не простили его даже после этого, раз забрали его из мира живых. Значит, вина на душе его всё же лежала на тот момент, как бы ты не отрицал. Просто так мы не умираем.        — Нет уж, Мун! Он…        Но шелест сухой от солнца травы прерывает его, и всё внимание оба акцентируют на волочащийся комок, который вскоре высунулся из зарослей. Перекувырнувшись через шею и чуть было не сломав её, львёнок, вышедший из травы, плюхнулся на пятую точку и тряхнул головой, чтобы чёлка не прикрывала поле зрения. Подняв взгляд, детёныш глянул на Мун, закатившую глаза при виде неё.        — Мам, там колония сурикатов неподалеку отсюда. Ими можно утолить голод на некоторое время, пойдем же! — трепетно провозгласил львёнок, запрыгав на месте и будто не замечая, что сама львица не ощутила никакого энтузиазма, когда она подошла.        Дернув бровями, Хекима не без удивления осмотрел комок шерсти, стоявший напротив него и переключивший на него всё своё внимание. Сам факт материнства Мун казался чем-то донельзя неправильным и невозможным. Смотря на львёнка, он думает, что, в отличии от матери, та не имеет чего-то такого же необыкновенного и изящного, как у неё самой, пускай малышка и похожа на неё в большей степени: золотистая шерсть, миндалевидные очи, алая кисточка хвоста, мохнатые уши…        — Извините, а Вы случаем не мой папа? — прищурившись, спрашивает золотистый львёнок, недоверчиво косясь на вздрогнувшего Хекиму.        …И оранжевые глаза, совсем как у него.        — О, нет, вряд ли я твой папа, детка. — взъерошив хохолок на её голове, опять же, такой же, какой был и у него в детстве, рыже-персиковый лихорадочно усмехнулся, взглядом разыскивая принцессу. — Так ведь, Мун? Ну давай, чего же ты молчишь? Подтверди это.        Но Мун лишь растягивает ехидную ухмылку, не спеша поддержать его, подтвердив его слова. Она только издает смешок, и, проведя хвостом по его спине, задевая каждый позвонок и заставляя Хекиму дрогнуть, она вовсе не вкрадчиво смотрит на дочку.        — Нам с этим незнакомым львом надо будет поговорить наедине, понятно? Пойди, прогуляйся где-то там, или полови сурикатов, но не мешай мне, главное. Или залезь в пасть крокодилам и покончи с моими извечными муками.        Она отрезает всё ворчливым тоном, прикусив нижнюю губу, однако последнее львица лишь прошептала, что, конечно же, услышал негодующе покосившийся на неё лев, в отличии от невразумительного и ничего не догадывающегося детёныша. Младшая, правда, склонила голову набок, нечаянно приударив себя ухом о щеку, но ничего на слова матери так и не сказала.        Насупившись, будто услышав её последнюю реплику, львёнок медленным аллюром побрел в противоположное от матери и незнакомого ей льва, направление. Не глядя вслед за ней, чтобы та ненароком не натворила бед по короткой дороге, как она обычно и делает, Мун, вместе с плохо понимающим Хекимой, теряется в зелёной листве бесконечных джунглей. Стискивая клыки и еле видно морщась, когда кончики острых ветвей царапают недавно зажившие шрамы, норовя вновь их раскрыть, она упорно следует вперёд, пока темногривый пытается врываться из плена веток, застрявших в его каштановой шевелюре и отказывающихся отпускать. Выходя на свет, к тому самому райскому местечку, где впереди, на небольшой высоте, раскинулась стремительным потоком несущаяся в неизвестность река, принцесса присела у самого края, разминая затекшие лапы и хрустя болящими от ломоты лопатками. Из пасти неожиданно вырвался не слышный постороннему рык, когда послышался хруст позвоночника, и львица сделала вид, будто не услышала этого противного лязга. Проследив за её всё такой же грациозной фигурой, что в свете солнца казалась куда более картинной, рыже-персиковый лев зажмурился, пытаясь не поддаться вновь на эту детскую уловку. Мун, видя это боковым зрением, сардонически хмыкнула, расплывшись в чопорной ухмылке.        — Как я думаю, ты пришел сюда не для того, чтобы узнать, как мои дела и как я поживаю тут. — малость обиженно отрезала дочь покойного Ахади, скривив губы в несуществующей печали. Хекима, закатив огненные глаза и не слышно для неё шикнув, встал за ней и прижал к затылку уши. Будто имея на шее ещё одну пару глаз, львица ненавистно прошипела: — Или, к примеру, как поживает твоя дочка.        — Моя?! — разъяренно провозгласил поджарый лев, когда суть её слов начала доходить до него, и когда правду, увы, пришлось насильно принять, даже если до этого он напрочь противился ей. Мун, поворачиваясь к нему, кивает только в знак подтверждения, не позволяя ему усомниться в её словах. — Какого… Какого чёрта?! И как это произошло? И главное: когда ты успела?! Когда я покидал джунгли, ты не была в положении!        — Откуда ты знаешь? — саркастически изогнув брови, спросила Мун, медленно встав с места и кое-как, на негнущихся лапах, наворачивая вокруг своего собеседника длительные круги. — Ну давай, скажи мне. Ты хоть раз обратил внимание на моё состояние? Видел, как я мучилась, и как не могла нормально есть? Видел хоть, как я корчилась от тошноты постоянно, как пыталась употребить пищу?        — Да как я мог понять, что ты была беременна, если у тебя постоянно такая рожа, будто тебя сейчас вырвет? — надуто съязвил рыже-персиковый, взъерошив шерсть на загривке и фыркнув от копошившихся в разуме мыслей. — Ты постоянно, сколько я тебя сам помню, была с характером беременной львицы.        — Как смешно… — со скептицизмом мазнув по нему многозначительным созерцанием, протянула принцесса, глубоко вздохнув. — Когда ты ушел, я была всего-то на второй неделе беременности, но и этого мне хватило для сильного токсикоза. Шло время. Еду я не могла себе нормально добыть, получалось только охотиться на мелких грызунов, да пташек, но с голодом пришлось бороться лишь с помощью воды. Скоро и родилась она, однако, как видишь, этот львёнок особо сильно мне не нужен. Лишняя морока, не более.        — Ты даже со своим единственным львёнком жестока, Мун. Чему я удивляюсь, когда ты желаешь смерти родному брату? — и говорит Хекима это так, словно смирился, будто уже не в силах противостоять с её вызывающим характером, заставляющим скорчить самую отвратительную ужимку, которая вообще существует.        — В любой ситуации ты втягиваешь его в разговор, пытаясь меня обвинить во всех его бедах. — устало тараторит шафрановая львица, волоча длинный хвост за собой, но тут же останавливаясь напротив дернувшего ухом льва. — Послушай, не я виновата в том, что он такой неудачник. Это природа так решила, не я. Я, в свою очередь, внесла в эту жизнь справедливость. Ты ничего не знаешь, поэтому и говоришь, что вздумается.        — О нет, ошибаешься. Я всё знаю, тварь ты такая! — отчаянный и полный необъятной ненависти рёв темногривого выводит дикую кошку из колеи, заставляя дрогнуть и отшатнуться, потерянным взглядом сапфировых очей оторопело глядя на подходящего к ней младшего льва, всем видом показывая готовность растерзать её на части. — Я знаю всё, мерзавка! На твоих лапах всё ещё застывает его кровь! Ты! Ты оставила на нём этот шрам, испортивший ему всю жизнь! Ты обрекла его на новое, позорное имя! Из-за тебя он прозвал самого себя Скаром!        — Скар? — прыснув, принцесса прикрыла пасть лапой, дабы не разразить тропики своим смехом. — Нет уж, я всегда знала, что он не особо так дружит со своей головой, но чтобы аж настолько!        — И знаешь, кто в этом виновен? Ты! Ты, Мун! Ты оставила ему это клеймо, которое каждый раз напоминало ему тот день, когда он потерял родителей, а оставшаяся родня отвернулась от него! — рывком выпрямившись и сдерживаясь от решающего всё, сокрушительного удара, кричит Хекима, смотря на неё так, будто одним взглядом можно было превратить её в пепел.        — А как же ты? — спокойно, точно сама королева, львица со всей имеющейся ловкостью переводит все стрелки на собеседника, умело руководя оказией. Носитель огненно-оранжевых радужек округляет очи, затаив дыхание, искренне боясь того, что принцесса, будь она не ладна, может оказаться права. — Ты бросил его, Хекима. Ты ушел тогда, когда тебе вздумалось, не подумав, что ты можешь поддержать его в трудную минуту. Ты просто ушел, потому что больше не мог совладать с ним, разве не так? И чем теперь ты лучше меня, ответь же? Что сделал ты? Ты бросил его. Сделал то, что хорошие друзья не делают.        — Тебе-то откуда знать? У самой друзей никогда не было, постоянно шлялась сама в одиночку. Не удивительно! — издав презрительное фырчание, лев ударил хвостом по травянистой земле. — Кто такой характер вообще мог вытерпеть? Я удивляюсь, что твои родители как-то терпели тебя все эти годы.        — Знай своё место, жалкий нищеброд! Ты говоришь сейчас с самой принцессой! С той, на землях родителей которой ступали твои грязные лапы в своё время! — сорвавшись с места, гневно зарычала шафрановая львица, приблизившись вплотную к наглецу и сузив миндалевидные глаза, в которых всё ещё возгорался тот неистовый огонь невозмутимого ража.        — Принцессой? — скептически, с ноткой удивления переспросил Хекима, ещё раз осмотрев дикую кошку, на которую, стоило бы глянуть со стороны, и никто бы не поверил, что она является дочерью уже покойных правителей Прайда Света. — Да ты выглядишь хуже любой бездомной. Грязная, в шрамах, и от тебя разит, как от стада немытых бизонов. Ты хоть при других не говорила, что ты принцесса? Мало ли, засмеют ещё.        — Да и ты сам в голове издеваешься надо мной, бедной львицей. Над львицей, которая вынашивала твоего львёнка, пока ты пропадал где-то там! Да что ты за лев-то такой?! Мой отец, будь он сейчас жив, и знал бы он, что ты сделал со мной, лишил бы тебя твоей пустой головы. — морда у Мун с каждым словом, пропитанным быстродействующим ядом, становится всё более яростной, приобретая не отошедшее, а, наоборот, возвысившееся над ней, безумие. — Ты ничем не отличаешься от своего глупого дружка! Такой же самовлюбленный идиот и наивный глупец, которому с какого-то чёрта везёт в жизни! Но ты, слышишь меня, ты тоже умрешь однажды такой же страшной смертью, как и Така! Вы оба сгорите в царстве Шетани!        И она, что-то ворчливо бубня себе под нос, отворачивается, оставляя Хекиму гореть в яростном огне ощутимого ожесточения, демиургом которого являлась она сама. Пытаясь унять дрожь, охватившую тело в порыве неописуемого раздражения, он сжимает клыки до белого крошева, делая вид, что не чувствует никакой боли в челюстях. Цепкие когти, чёрные и острые, способные сделать больно, словно сами собой выпускаются, а очи отображают всё скопившееся за то время чувство отвращения. Когда Хекима подходит ближе, всего на шаг, он замирает, а лапа так и остается в воздухе. Чёрные губы, растянутые длинной улыбкой, а на естестве, разорванном до крови, становится легче, точно само солнце осветило тёмные закоулки.        — Эй, Мун. — благосклонным тоном обращается он к золотистой львице, которая даже вздрагивает от такой неожиданной любезности с его стороны к её же персоне. Она не оборачивается, будто он не достоин даже одного её взгляда, только мычит что-то в знак вопроса. — А ты бы хотела встретиться со своими родителями? Думаю, они будут рады, если вместе с сыном к ним присоединится ещё и их младшая дочка.        Надломив бровь и мало что поняв из его слов, Мун недоверчиво покосилась вперёд, почему-то некоторое время не позволяя себе оглянуться, посмотреть на стоявшего позади неё льва.        — Ась…? — но стоило ей только-только повернуть голову в его направление, как содом неспокойного ручейного потока моментально заглушил сокрушительный удар мощной львиной лапы, пришедший в горло, и, если она не ошиблась, то послышался хруст кости, точно щитовидный хрящ только что сломался.        Будучи с грохотом отшвырнутой на землю, к краю выступа, под которым бесконечным ковром распростерлась речушка, Мун, опираясь на переднюю конечность, попыталась встать, однако попытка успехом не увенчалась. Упав на траву, она издала каторжный кашель, и из рта струйкой потекла кровь, оставляющая за собой пятна. Чувствуя себя изнеможенной, львица кое-как подняла голову, глядя на Хекиму, прикрывающего своей гривастой головой солнце, которое, возможно, сегодня сядет для неё в последний раз.        — Это за испорченную жизнь того львёнка. — удар когтистой лапы приходит по всей морде, которая моментально была изуродована огромным шрамом, оставляющий кровавый росчерк по всему лику. Не в силах кричать от оковавшей её боли, когда тело билось в нескончаемых конвульсиях, львица протяжно всхлипнула, моля Айхью, чтобы он прикончил её как можно быстрее. — Это за то, что довела моего лучшего друга до смерти.        Сиюсекундно рыкнув, Хекима со всей резкостью вонзил клыки в незащищенное горло львицы, моментально сцепив их на нём и заставив Мун широко раскрыть пасть, разразившись в немом крике. Из рта уже вовсе не струями, а длинными, не имеющими конца полосами текла кровь, вкус которой рыже-персиковый лев чувствовал и на языке. Он чувствует, как дрожат лапы львицы, как её дыхание становится более сбивчивым, становясь более редким. Он сжимает горло сильнее, просто так, чтобы удостовериться в её смерти и сделать больнее.        — А это за то, что сделала из Таки Скара. — выпустив коготь на одном из пальцев, темногривый быстро, решив более не мучить находящуюся в предсмертном состоянии принцессу, очерчивает на левом полуприкрытом глазу длинную кровоточащую линию, ставшую очередным шрамом на её изуродованном лике.        Глядя на валявшуюся под его лапами королевскую кровь, почти лишенную жизни, он невольно хмыкает. Поначалу ему, что являлось грешным табу для него же, было несколько жаль её, и без того натерпевшуюся немалых бед, львицу. И ему кажется, что можно было помочь ей, но, жмурясь, Хекима, прогоняет эти мысли прочь из своей голове. Мун безумна, ей незачем такая жизнь, где кругом одно одиночество и не имеющая конца боль, разъедающая и без того истерзанную душу ещё сильнее. Смерть в её случае казалась благодеянием, и лев, хватая её за шею клыками, подходит к краю выступа. Немного постояв, он, недолго думая, кидает в реку охладившийся труп львицы.        — Bisha kuzimu, сука*. — не выражая в своих словах ни радости, ни горя, промолвил напоследок Хекима, некоторое время стоя на том выступе и взглядом провожая постепенно исчезающую из поля зрения Мун. Совсем скоро река уносит её далеко оттуда, более не позволяя стоящему вдали льву разглядеть её среди солнечных лучей, освещающих золотую шерстку львицы. Хмыкнув, поджарый хищник пассивным шагом побрел прочь из места происшествия, по пути избавляясь от кровавых пятен на лапах.        Он знал, что где-то там, сверху, где миром правят сами божества, Айхью приписал на его счетчик очередной проступок, за которым в один день последует наказание. Хекима знает, что убийство никогда не было оправданным, что проливать чью-либо кровь считалось безнравственным в любом виде. Хрустнув шеей, он тихо рычит, вспоминая исказившийся в болезненном оскале лик львицы перед тем, как навеки покинуть столь грешный мир. Он, знаете ли, немного завидует Мун, которая попадет в мироздание, лишенное боли, обид и холода, убивающее внутри всё то хорошее, что когда-то было. Там только тепло, да родня вся, что с улыбкой примет её, не позволив больше ощутить чего-либо подобного. Хекима отдал бы всё, чтобы больше не терзать чью-либо плоть ради своих целей, чтобы больше не нести этот тяжкий груз на своих несчастных плечах.        — Ой, мама, смотри! Я… — услышав поодаль от себя шаги и ошибочно приняв их за свою мать, перед ним оказывается тот самый львёнок, держащий в пасти мёртвого суриката. Увидев, что шаги принадлежали не матери, она скрывает улыбку и вопрошающе смотрит на стоявшего напротив неё хищника. — А где…        — Ушла. — врёт, конечно же, не осмелившись сказать ребёнку правду, признавшись, что он только что убил её родительницу без всякой чести, скинув её труп в воду. — Она оставила тебя, ребёнок. Ты знаешь свою мать, наверное, и ты понимала, что ей никто не нужен.        Закупорив всевозможные эмоции, что беспощадно и против его же воли вырывались наружу, скрывая весь стыд, всё чувство вины, он безразлично смотрит на маленькую львицу, опустившую опечаленный взгляд на землю. Хекима знает, что она - не плод пылкой и прекрасной любви, о которой рассказывают львицы своим детям. Она - случайным образом появившаяся на свет львица, рожденная от тех, кто друг друга подавно ненавидели. И он помнит те дни, когда они, наедине от всех на свете, рьяно царапали землю, между полу-рыком полу-стоном яростно шепча: я тебя ненавижу.        Каждую ненависть, выраженную словами и когтями, оставившими на его спине длинные царапины, он помнит отчетливо. Лучше, чем своё детство или первую колыбель из уст матери.       Шелохнувшись и не зная, как повести себя, Хекима неуверенно взъерошил золотистые ворсинки на её голове.        — Но не волнуйся, я прослежу за тобой. Ты пойдешь в тот прайд, из которого пришел сюда я, а там ты будешь под опекой одной очень хорошей львицы. — подмигнув и криво улыбнувшись, говорит худощавый лев, головой указывая львёнку идти за ним.        — Хорошо, мистер. — несколько стесненно ответил детёныш, неуверенно идя за старшим и порой озираясь, мысленно гадая, что её мама всё же одумается, передумает, но этого так и не происходило.        — Как тебя зовут? — спрашивает он, когда они вышли из глубин джунглей, когда солнечные лучи озарили львиные фигуры, с высоты кажущиеся мизерными точками на осыпанной разгоряченным песком земле.        Зардевшись, оранжевоглазый львёнок обиженно фыркает, и уже так Хекима понимает, что Мун не одарила их дочку каким-то прельщающим или, на худой конец, красивым именем.        — Мама назвала меня Канья. — сморщившись и раздосадованно, точно стыдясь своего имени, промолвил львёнок.        — Канья? «Позор»? — прошептал про себя рыже-персиковый, нахмурившись и ещё раз в уме осыпав проклятиями уже покойную Мун. — Забудь об этом имени! — внезапно резко отрезает он, чем привлекает внимание Каньи. — Я, как твой временный опекун, нарекаю тебя… — призадумавшись, лев вдруг демонстративно прокашлялся. — Джераха.        Львёнок, с этого момента не носящий этого позорного имени, что обжигающим клеймом впивается в неё смертоносно-быстрой змеёй, лучезарно улыбается. И заставляет улыбнуться Хекиму, что видит какие-то схожести между собой и Джерахой, которые отчетливо видны в её характере. Он позаботится о том, чтобы она попала в хорошие лапы. Он уговорит Мирембе, свою давнюю и неразделенную любовь, приютить этого детёныша, чтобы после возможного ухода сына она не оставалась в одиночестве. Он присмотрит, чтобы Тоджо, с виду такой безобидный мальчишка, отнесся к своей новоиспеченной младшей сестре без резкостей, будучи к ней предельно осторожной. Пока что, когда они в полном одиночестве пересекают пустыню, следуя к легендарному Прайду Света, Хекима просто надеется, что всё будет хорошо.