Львиное Солнце

       — Честно-честно? Я правда однажды буду королём, как и ты? Меня правда-правда когда-нибудь так же, как и тебя, будут чтить и уважать животные нашего прайда?        Красно-рыжие глазки, такие наивные с виду, с невыразимым восхищением смотрят на отца, горделиво осматривающего открывшуюся ему панораму пробудившейся саванны. На небе, под которым постепенно угасало золото растягивающейся по всей ширине янтарной пласты, исподволь заиграли голубые тона, безукоризненно сочетающиеся с белоснежными облаками. Муфаса, оглядывая свои владения и одной лапой придерживая полного энтузиазма сына, утвердительно кивнул.        — Однажды, Симба. — вздохнув, проворковал золотистый лев, зажмурившись, когда свет солнца временно ослепил его. Лучезарно улыбаясь, он присел рядом со львёнком, с неописуемым восторгом осматривающего округу, которая в будущем будет принадлежать лишь ему. — Однажды и ты станешь частью Круга Жизни.        — И я в самом деле в один день, как и ты, стану таким же отличным королём? — не уставая осыпать старшего вопросами, детёныш и не замечал, как что с каждым разом они всё меньше и меньше отличаются один от другого.        — Не факт, что точно таким же, как я. — серьезно поправляет король-отец, на что Симба обиженно хмурится, ощущая себя в какой-то степени оскорбленным. Завидев подобную реакцию наследника, Муфаса улыбнулся краем рта. — Возможно, что даже лучше. У тебя есть все шансы, чтобы превзойти меня, сынок.        — Я не хочу быть лучше тебя. — львёнок прижимается к его сильной лапе, ощущая, что так он находится в полнейшей безопасности от всех бед. — Я хочу быть таким же, как и ты. — восклицает Симба, полностью уверенный в своих словах. — Обещаю, что когда вырасту, буду как ты! Все будут вспоминать о тебе, видя, какой я хороший король. Обещаю!

Обещаю, что однажды, вопреки всему на свете, я буду таким же, как ты, и ты будешь гордиться мною. Я сделаю всё, чтобы эти слова не были пустыми!

       Закряхтев, уже не молодой король, поправив сбившуюся серую прядь поблекшей от времени гривы, устало плюхнулся на валун. Прокашлявшись, он устало посмотрел на меняющее краски полотно неба, раскинувшееся над его головой. На нём, переливающемся в неестественно-пурпурные и коралловые бархатистые прогалины, раскинулись в многократные прорвы огни африканских звёзд. Высоко так, где небосвод был окаймлен иссиня-чёрным росчерком бездонной ночи, и от своих воспоминаний Муфаса принужденно усмехнулся. До чего же, всё-таки, паршиво на душе, когда чужие обещания становится голым звуком среди пустых сводов камней, которые эхом разносят любое кинутое наспех слово.        Король лев, свесив лапы, с вальяжным видом уместился на каменной породе, но с менее важным выражением лика погрузился в свои мысли. Они бились друг о друга, роились в болящей от пульсации голове. Воспоминания, ставшие чем-то отдаленным до невозможности, были подобно забавному абсурду. И всё выглядит так, будто это шутка про короля и его непутевого наследника. Так, будто это какая-то сказка для львят, и Муфасе как никогда жаль, что он — персонаж этого печального сказа, в конце которого вряд ли будет высокопарно расписанными буквами выведен витиеватый «хэппи-энд». Вся эта реприза, которой не нашелся должный конец, вытекла в нескончаемую драму из беспрерывных жертв и горестей, и все они всуе надеялись на то, что всё изменится в лучшею сторону. Жизнь кажется шуткой, обыгранной самим разбушевавшимся фатумом. Жестокой, но в то же время открывающей всю глаза на прикрытую пестрящей своими колоритными фабрами истину.        Муфаса — вовсе не прекрасный отец, не идеальный по всем критериям старший брат, и амплуа справедливого правителя является единственным, что не до конца, но всё же малость прикрывает своим существованием вышеназванные недостатки. Симба — отнюдь не любящий сын, не наивный и любимый родителями сынок в опостылевшей душе. Его отец просто забыл, что любой ребёнок может однажды, так, по неожиданно сложившейся с ними обстоятельствам, стать невинной жертвой несчастного случая. Его отец просто забыл об истории, случившейся с его братом. От того, возможно, и больно.        — Если бы вы только были здесь. — великий король-отец скорбно взирает на три совсем маленьких холма, под которыми были со всей аккуратностью уложены уже окоченевшие тела некогда живых львов, уже омытые слезами их родных. — Возможно, всё было бы иначе.        Два из них были уже давно. Он даже помнит, как его брат, ещё будучи подростком, сам выкопал эти ямы, чтобы похоронить своих родителей. Муфаса помнит, как стоял где-то вдали, где ещё молодой Скар его не мог заметить, и помнит, как тот, шепча, а после выкрикивая проклятия, хоронил их погибшую родню. В ушах будто вновь раздаются те кинутые впопыхах слова, когда второй принц, обиженный судьбою в своё время, разгневался на всех на свете, но он всё равно сделал то, что хотел. Он похоронил своих родителей, позволив себе отдаться эмоциям. Только когда старший брат подошел ближе, позвал по старому имени, брошенный всем миром принц моментально обернулся, исказившись в гневном оскале, и что-то кинув в ответ, удалился прочь. Муфаса тогда выпроваживал их родителей в одиночестве.        Окинув взглядом карие-красных глаз третий холм, выросший не так давно, под которым, возможно, ещё сохранилось тело, лев тоскливо вспомнил этот мягкий голос, подобный шелку. Не так давно, когда они ещё спали, их разбудил возглас Симбы, и Муфаса впервые за те несколько лет видел его до такой степени напуганным. Там, рядом с ним, не подавая никаких признаков жизни, с мирной улыбкой на застывшем лике лежала умершая от старости Мейлин. Конечно, что не удивительно, после смерти бабушки Симба стал агрессивнее, и успокоить его так же, как и при смерти дяди, Сараби не могла, потому что её сын сразу же ушел, решив одной едкой фразой сделать ей ещё хуже.        — Кхм! — послышалось недовольное покашливание со стороны, и, медленно обернувшись, король застал рядом с собой деловито стоявшего Симбу.        Признаться, за то время, что протекло, его сын подрос достаточно, и внешне выглядел изящнее некоторых своим сверстников. Грудь, хребты на шее и малую часть спины, покрыла огненно-красная грива, локоны которой свисали по обе стороны, порой прикрывая тем самым глаза, получившие тяжкий взгляд, в котором застыли смута и осуждение. Гриве этой есть ещё, куда расти. Симба ещё совсем молод. Муфаса, только-только становясь королём, кажется, был несколько старше.        — Что ты тут делаешь? — отец наследника не придал этим словам никаких эмоций: ни радости, ни злости, ни волнения. Даже безразличие тяжело было расслышать в этом усталом голосе.        Ничего не проронив в ответ на этот вопрос, принц, держащий в пасти вырванные им цветы, нагнулся, аккуратно положив их к холму, под которым покоилось тело Мейлин. Той, о смерти которой он горюет и по сей день.        — Пришел навестить свою бабушку. — холоднее, чем предполагалось, отрезал Симба, поправляя цветы на песочном бугорке, предназначенном давно ушедшей из их мира Мейлин. — Буду уверен, что хоть её не забудут так же, как забыли моего дядю.        — Мы помним всех тех, кого потеряли. — строго, но как можно более спокойно, заявил ему Муфаса, но от его слов сыну захотелось истерично засмеяться. До чего же глупый аргумент.        — И когда ты в последний навещал своего брата? — выжидающе смотря на отца, спросил золотистый лев, зная, что тот затруднится ответить.        И он, знаете ли, не ошибся. Старший лев так и не смог дать ему должный ответ.        — Так я и думал. — пассивно покачав головой, он раздосадованно вздохнул от отсутствия ответа. — Ты забыл о нём. Или ты правда перестал считать его частью семьи?        — Довольно, Симба! — не выдержав, наиболее серьезным голосом воскликнул носитель бордовой гривы, блеснув алчными карие-рубиновыми очами.        — Ты даже сорвался быстрее, чем обычно. — презрительно заявил наследник, будто разочарованный такой быстрой ответной реакцией родителя. — Раньше можно было ещё долго язвить, а ты всё терпел, а сейчас сразу начались крики.        — Я сказал: довольно. Что здесь непонятного? — попытавшись умерить свой пыл, закупорив вылезающую наружу ярость, невозмутимо изрек король-отец.        — Тебе легче сказать «хватит», чем согласиться со мной и принять свою ошибку. И тебе, и Сараби, и всем остальным в этом прайде. — рыкнув, в уничижительном тоне произнес Симба, махнув алой кистью хвоста и уже намереваясь удалиться, как вдруг был остановлен грозным рокотом Муфасы.        — С чего это ты начал называть свою мать по имени?! — идя вперед, готовясь сорваться с места и поднять лапу на единственного сына, рыкнул король. Принц же только усмехнулся.        — Нигде не указано, как именно я должен называть вас, Ваше Величество. — четким акцентом выделяя наполненное ядом «Ваше Величество», желая выплеснуть словами всю копившуюся желчь, пронесенную через боль и отчуждение, наследник, тряхнув гривастой головой, пошел по противоположной от родителя стороне.        Провожая тяжким взглядом мелькающий в поле зрения силуэт сына, старший лев приглушенно рыкнул, крепко сцепив клыки от исступления. Неожиданный гул в голове, со смертоносной змеиной скоростью переросший в болезненную пульсацию, заставил мыслям о надоедливом сыне покинуть его разум, сменившись на беспокойства. Схватившись за голову одной лапой, лев прижмурился, чувствуя пальцами лап, как пульсирует за гривой, отдаваясь неприятным ощущением.        Муфасе, признаться, жаль, что всё случилось именно так: что он ругался с сыном рядом с могилами его родителей и Мейлин, что он всё больше вдался в сомнения о том, что плохой из Симбы выйдет наследник. Ему жаль, что всё вышло именно таким образом, без всякой счастливой концовки или, по крайней мере, надежды на неё.

***

       Дикая кошка, выросшая за так нещадно быстро пролетевшее время и окрепшая для более ответственной охоты, неуверенно приблизилась ко входу в пещеру, оглядываясь по сторонам. Взгляд бирюзовых глаз блуждал по всему периметру, ища высокую фигуру самой красивой в этом прайде львицы. Последние события напрочь измотали её, заставляли напрячься, а в душе чувствовалось, что это некое затишье перед смертоносной бурей, которая будет способна перевернуть все их жизни одним разом, без всякий усилий. Зажмурившись и ощутив, как вдоль позвоночника безмолвным маршем прошелся легион мурашек, молодая охотница сделала шаг вперёд.        — Ах, Нала, милая, это ты? Заходи, не бойся. — из тенистой части неожиданно, заставив её ахнуть от оторопи, торопливо вышла Сараби, умиротворенно улыбающаяся ей и жестом лапы призывающая войти внутрь.        Глядя на неё — впрочем, на любого взрослого члена прайда — у Налы сердце кое-как, но всё же сжималось, отдавалось кое-какой болью в отдушине, и этот случай не был исключением. Укол внутри заставил искривиться с неровной улыбке, потому что Сараби, как бы то ни было, постарела лет, кажется, на пять. Глаза, живые всегда, полные решимости и неограниченной доброты ко всем, стали стеклянными, будто застывшие за ледяной брешью. Не удивительно. Тяжелое воспитание единственного чада и недавняя смерть матери заставили её постареть как в душе, как и внутри, хотя Нала знала: Сараби ещё молода.        — Добрый вечер, Ваше Высочество. — уклончиво протараторила светлая львица, картинно поклонившись своей королеве, на что та зажмурившись, что-то протестующе промолвила.        — Нет, Нала. Нет. Давай без формальностей. — резко отрезала старшая, заставив собеседницу удивиться. Она никогда ещё не была столь резка, в особенности к ней.        Поняв, что повела себя неправильно, не так, как подобает королеве, Сараби вновь натянула длинную улыбку, и наматывая круг вокруг дочки своей подруги, провела хвостом по её плечу. Нала, почувствовав на себе её изучающий взгляд, съежилась, ощутив себя нерешительной в таком положении и в такой атмосфере, особенно рядом с такой чинной особой.        — Ты ведь знаешь, что в будущем мы все будем одной семьей? Верно, милая моя, знаешь. Но помнишь ли? — проворковала тёмно-песочная львица, а охотница, вновь вспомнив о помолвке, об этой треклятой помолвке, в триллионный раз послала всех тех, кто на неё согласился, в обители Шетани. — Помнишь, конечно помнишь. Так к чему же нам такие обращения, как к не родным?        — Ох, В-вы о чём? — пытаясь сделать вид, будто ничего не понимает, заикаясь промолвила Нала, озираясь по сторонам и молясь, чтобы хоть кто-нибудь зашел и прекратил эту размолвке.        — Как же? Я про обручение говорю. Неужели забыла? Ты ведь будущая жена моего сына. — горделиво взирая на скукожившуюся соратницу, так не желавшую возвращаться к этой теме разговора, Сараби беззлобно хихикнула. — Однажды ты будешь такой же, как и я. Тебя тоже будут почитать львицы уже твоего прайда. Ты тоже войдешь в историю этих земель.        Всё пройденное перемешалось в кучу, и мысли о становлении королевой, будущей женой этого, будь он неладен, Симбы, становились отвергнутыми от её разума. Более того, в детстве Нале это не казалось нечто столь серьезным, чему надо было отдавать отдельное внимание. Всё, что было связанное как-то с помолвкой, сдавалось ей чем-то далеким и неестественным, как неудачная шутка, но сейчас всё кажется как никогда настоящим, будто вот-вот, и самые устрашающие грёзы в её жизни перейдут в серую явственность. Мысль о становлении второй половинки Симбы, с которым у неё кое-как налаживались отношения, и вместе с тем королевой этого прайда, заставляли её сильнее съежиться.        — Тебе плохо, Нала? Ты будто бы позеленела. — пристально посмотрев на свою скорую сноху, с вовсе не наигранной заботой поинтересовалась песчаная львица.        — Нет, Сараби. — пытаясь скрыть скрытую в тёмных потёмках истерзанной души печаль, которая могла проскользнуть в дрожащем голосе, вымолвила Нала. — Я правда в порядке. Что насчет обручения?        И никто из них не знал, что за прочной стеной пещеры, беззвучной ступая по каменным буграм, шелохнулась одна из жительниц этого прайда. Навострив округлые уши и нахмурившись от услышанных ею речей, Аделаида, пытаясь не шуметь и не быть пойманной с поличным, время от времени высовывает внутрь голову, смотря на Сараби, наверстывающую круги вокруг её сестры. Изогнув бровь, когда королева что-то разочарованно-поучительным тембром прощебетала своим голосом, льющимся из уст подобно воде из родника, золотистая львица попыталась лучше прислушаться к этой странной беседе.        — Я знаю, с ним тяжело, — начала было королева-мать страдальческим фальцетом, и от этого тяжелее было разобрать, является ли это искусной актерской игрой, или же она правда говорила на эмоциях, — и Симба может трепать нервы, как пить дать, но, видишь ли, я поняла, почему великие предки выбрали именно тебя в качестве будущей королевы.        «Она раньше казалась мне более… Рассудительной, что ли?» — от своих мыслей, не позволяющих полностью сконцентрировать внимание на разговоре за сводом, Аделаида что-то глухо промычала.        — Ты единственная, с кем ладит мой мальчик! Единственная, с кем он может найти общий язык. Мне жаль признавать это, но, отныне, он отгородил своим характером остальных своих сверстников. Другие попросту не хотят возиться с таким, как Симба, но ты… Он тебя принимает, как свою. — восхищенно и без всякого умолку тараторит песчаная львица, а Нала, к своему страху, замечает в её рыже-красных глаза недобро блеснувший огонёк, выжигающий последние остатки здравомыслия в ней. — Вот, почему именно ты должна занять трон после меня. Вот, почему Короли Прошлого выбрали тебя. Они знали, знали это!        Бежевая охотница, прижав к щекам уши, боязливо посмотрела на будущую свекровь, и стоявшая поодаль Аделаида, кажется, всеми фибрами души, каждым дергающимся от оторопи пальцем чувствовала, что она немного боится находиться рядом с Сараби.        — Это здорово… Это очень хорошо, но… — сглотнув, она с немыми молебнами уставилась на внимательно слушавшую её собеседницу. — Неужели речь идет только об обязанностях, политике, и о самом прайде? А как же чувства? Как же любовь?        Сараби скрипит зубами. Она знает, что это неправильно, что она должна всем естеством противостоять этой чёртовой традиции об обетах, когда все чувства, вышвырнутые вон со всей небрежностью, оказываются на заднем плане, но она всё равно не показывает этого. Ей куда больше хочется ненавидеть себя от своих же реплик, неправильных, как и она сама.        — Знаешь, как говорят? Стерпится — слюбится. Пройдет время, ты и не заметишь этого, и вы станете лучшей парой в истории правителей Прайдлэнда.        Неправильно. Очень неправильно.        — Но если нет? — всё равно не унимаясь, Нала продолжила осыпать её очередной серией вопросов, изводя тем самым старшую львицу. — Что, если чувства не появятся? Знать, что на тебе семья с тем, к кому ты ничего не испытываешь, должно быть, очень ужасающе.        Львица, что почти стара уже, которая выглядела старше всех в прайде, мастерски разочарование, из-за которого трепещало сердце, отбивая ритм в безумном хороводе отчужденных для неё дум.        — Кто придумал женить без разрешения, за спинами детей? Кто? — почти раздосадованно, будто вот-вот заплачет, воскликнула носительница бирюзовых глаз. — Как можно без ведома своего ребёнка посватать его же с каким-то малознакомым детёнышем?!        — Даже не знаю, кто бы это мог придумать. Наверное, какой-то давний предок королей. — как можно более безразлично процедила ей в тон Сараби, внутри со всей желчью ненавидя себя за собственный статус, требующий такого холода. — Но ты уже объявлена в прайде будущей королевой, поэтому выбора нет. Я должна сделать из тебя достойную правительницу, точно так же, как когда-то сделала сама Уру.        — Разве нельзя расторгнуть помолвку? — сдерживая слёзы обиды и противясь мысли, что она, слово рабыня, без права выбора будет отдана какому-то самовлюбленному принцу в жёны, спросила Нала.        «Копия своей матери. Тоже думает отменить эту глупую помолвку. Ох, ну почему вам не сидится на месте? Не смертельно же становиться женой моего сына, ну, Нала!»        — Обет является очень важной частью в жизни престолонаследника, особенно когда речь идет о королевах. У нас, конечно, король вырос, но мы решили быть и здесь осторожными, дабы он не выбрал какую-то одиночку из здешних земель, толком ничего не знающую о тонкостях правления. Муфасу в своё время не обручили, да. Его родители посчитали не очень нужным лишать его выбора, но мы не решились рисковать после того, что случилось с соседним прайдом, когда наследница короля Вемы выбрала в качестве жениха себе изгоя, который чуть ли не превратил их земли в пустоши!        Аделаида, с тяжестью вдыхая затхлый воздух — интересно, как давно она поняла, что ей тяжело дышать — с опаской вслушивалась в пропитанные лицемерием речи своей королевы. Ей впервые в жизни мерзко при мысли, что та, которая для неё была обыкновенным примером справедливости, не хватающей в этом жестокой среде, стала олицетворением обмана.        Увидев, как охотница опустила голову, Сараби медленно подняла её наверх, взявшись за её подбородок. Она попыталась заглянуть в мельтешащие очи Налы, растерянной такой, напуганной неизвестностью, злобным зверем крадущейся за ней сзади по пятам. Попыталась, да вот только тёмно-чёрные зрачки, будто стыдясь воззреть на неё, утыкались в другое направление.        — Нала, посмотри на меня. — без требовательности просит старшая, и собеседница её, не находя иного выхода, покорно смотрит в эти карминовые глаза, ставшие для неё такими чужими всего за пару минут. — Послушай, я знаю, что тебе страшно. Я знаю, знаю же. Я тоже проходила через такое, хотя я понимаю, что тут и сравнивать не надо, нельзя даже. Меня не обручали, не заставляли насильно выходить замуж, потому я вышла по любви. У тебя же другой случай, но ты всё равно должна быть сильной. Хотя бы ради прайда.        Телесного окраса львица криво, измученно улыбается, когда речь снова заходит о прайде. Чёрт бы его побрал! Всё ещё подслушивающая их разговор за каменными стенами, Аделаида, выпустив когти, сжала клыки от бездействия своей непутевой сестры.        «Сараби начинает сходить с ума. Хах, отлично! Ещё одна светлая душа канула в темноту. Какая ирония, всё же! — про себя она со скептицизмом хмыкнула, но, махнув огненно-красным хвостом, быстро и беззвучно удалилась с места происшествия, унося за собой эту страшную тайну. — Надо рассказать об этом маме. Уж ей-то будет интересно послушать о замыслах своей лучшей подруги».

***

       Ребёнок — самое хрупкое существо во всём свете, потому что его мечты, полные обыденной доброты и невинности, могут с оглушительным треском разбиться вдребезги вместе с их миром, который они строили с такой тяжестью. По осколкам этого вручную построенного мира больно ступать, потому что режут они похлеще острых когтей и клыков. Раны от них не заживают дольше, а кровь хлещет сильнее любого удара.        Старший лев, ещё подросток, спускаясь по скалистому плато, оказался рядом со всхлипывающим детёнышем, уткнувшимся в свои лапы и пытающегося заглушить всхлипы, которые он пытался не подавать. Рыжий львёнок, прижав к себе хвост, ощутил неожиданное присутствие рядом с собой, и подняв голову, к своему же нежеланию встретился с карие-красными глазами брата, жалостливо смотрящие на него в ответ. Он маленький ещё, ему должны быть ведомыми лишь добро и любовь родных, но уже в таком возрасте ему хочется ненавидеть так, как это вообще возможно. Просто за то, что он смотрит на него именно так. Именно с жалостью, от которой хочется шипеть, кричать на него до разрыва горла и аорты, посылать к чертям в самое пекло, но он способен только нахмурить заплаканную мордочку, шмыгнув носом. Така никогда не чувствовал нечто подобного к брату. Не чувствовал к нему что-либо отрицательного, потому что зачастую он был его ближайшим другом, но сейчас всё иначе. Он знает, что Муфаса, будущий король, долгожданный наследник и папенькин мальчик, до вычурности правильный, ни за что не пойдет против идеологий своего отца.        — Он накричал на меня. — почти шепотом молвит зеленоглазый принц, всем телом вжимаясь в землю и вытирая слёзы когтистыми пальцами. Муфаса только сейчас заметил, что когти у него высунуты, будто он в любую секунду ожидал нападения. — А ведь я просто хотел восстановить справедливость.        — Гиены опасные, Така. Ты ведь знаешь это. — серьезно, но как можно более мягко, чтобы не спугнуть младшего брата, отозвался будущий король. Речи его, что неудивительно, были переполнены самой обыкновенной халатностью, которая мало чем успокаивала львёнка. — Папа просто не хотел, чтобы с тобой что-то случилось.        — Но они не виноваты, что родились гиенами! Разве не папа говорил, что мы не должны отвечать за грехи своих предков?! — разрывая горло, вопит Така, прижимаясь к сухой почве и глядя на своего собеседника так, словно тот был его врагом. Последний, однако, от такого взгляда тяжело задышал.        — Таков закон. Гиены будут мстить нам, даже если эта цель поставит их существование под угрозу. Мы просто не можем допустить жертв. — качает головой красногривый подросток, глядя на скукожившегося собрата, ненавистно взирающего на него исподлобья.        Поджимая к себе уши, Така чуть ли не дрожит от ярости. Он ни на секунду не сомневался, что его брат в любом случае поддержит отца, поддержит его неправильные решения, лишь бы следовать по пятам своего кумира. Муфаса словно чувствует переполняющую его детскую душу ненависть, что пожирает весь свет в нём. Чувствует, как эти негативные чувства всем своим существованием направлены на него, грозя раздавить своим весом. Видя, как сильнее вжался в землю львёнок, он пытается притянуть его к себе, обнять, успокоить как-то, хотя бы самыми банальными словами.        — Не стоит плакать, Така. Иди сюда. — как можно более ласково проговорил наследник, сильной лапой прижимая к себе брата, но тот, будучи в подобном состоянии, несущественном ему, попытался оттолкнуть его, истошно рыча в знак угрозы и отбиваясь.        — Уйди от меня! Отстань! Ты такой же, как папа! Вы ничем не отличаетесь! Вы никогда не будете слушать меня, и это только потому, что не я будущий король, а ты! — и будь у него возможность рычать, как взрослый лев, как пораженный алчностью дикий зверь, то он непременно окатил бы саванну рёвом, от которого все вокруг в оторопи разбежались восвояси. Золотистый, отшатнувшись, удивленно смотрит на детёныша, тяжело хватающего воздух открытой пастью.        — Это не так. — без всяких аргументов говорит он, пока львёнок от ненависти, что вот-вот вырвется наружу подобно устрашающему взрыву. — Мы все ценим твоё мнение, но сейчас оно неправильное, и мы не можем согласиться с ним.        — Ты просто не можешь пойти против правил, Муфаса! Ты боишься! Боишься разочаровать папу, потому что он может засомневаться в тебе даже не как в наследнике, а в том, на кого он возложил надежды! Ты просто боишься принимать свои решения, отличные от других! — кричит Така, пока из лаймовых глаз непроизвольными дорожками текут слёзы. — Ненавижу вас! Ох, как же я вас ненавижу!        Попятившись назад, рыжий львёнок, встав в боевую позу, глухо зарычал на подходящего к нему брата, которого такая ответная реакция, надо признать, очень расстроила.        — Не подходи ко мне, слышишь?! Не думай даже подойти ко мне ближе! Ты всегда будешь идти чужой дорогой, по которой проходило уже тысяча львов до тебя, но ты никогда, никогда не сможешь пойти по новой! Ты трус, слышишь меня?! Трус, который никогда не сможет быть счастлив, и который никогда не станет хорошим королём!        Каким бы ни был прискорбный сей малозначащий для него факт, триумф в этой ситуации всецело был на стороне Таки, в порыве охвативших его эмоций ляпнувшего невпопад. Пускай он сказал это из-за того, что ему было просто больно на сердце от отказа родителя, пускай он не подумал над своими словами, но он, по всем сложенным априори, был прав. Муфаса тогда хотел опровергнуть его слова, начать отрицать так, как это вообще возможно было отрицать на тот момент, но он не смог, потому что был не до такой степени неопытен, и знал: Така был прав. И сказать, что это не так, что он просто говорит бредовые вещи, не думая, глупо.

Глупо. Глупо. Глупо.

       До скрежета, до глумливого рокочущего демона в его душе, ощущающего потеху от величия над ним, но был прав. Слово отца, главного примера подражания в его жизни, было для него всегда самым главным. Любое слово, любой взгляд, и он всегда боялся сделать что-то не так, что может означать неодобрение со стороны Ахади, потому Муфаса всегда шел по уже истоптанной другими предками тропе, по которой, как он думал, более невозможно ступать. Така, ещё будучи детёнышем, не боялся сменить направление, не боялся гневного папиного созерцания и растянутое в продолговатой сатиричной издёвке «я в тебе разочарован». Не боялся того, от чего тряслись колени у его старшего брата, такого непримечательного и до обреченного скулежа похожего на всех предыдущих королей, точно таких же жалких и один в один схожих друг на друга.        Муфаса не счастлив. Нисколько. Эгоистично размышлять о таком, когда, сдается, есть любящая жена рядом, и здоровый наследник-сын, да вот только обман всё это, впопыхах прикрытый тягучей вуалью кислотно-розового оттенка, создающий некую фата-моргану на непревзойденную по своему пестрящему величию утопию. Его жена, красавица Сараби, любимица всех львов в прайде, выглядит со стороны старше своих лет, и даже тёмные пятна под глазами свидетельствуют о том, насколько сильно она устала от этой однообразной жизни. Его сын, милый мальчишка, похожий на него принц Симба, когда-то обещавший пойти по его стопам, больше никогда не смотрел на своего отца с тем трепетом и восторгом во взгляде, стоило Муфасе подойти к долгожданной кульминации в истории о маленьком Таке. Ему всякий раз больно на душе, когда в глазах Симбы, его глазах, мёрзлым ветром сквозит разочарование, заставляющего ощутить внутри холод. И ему в такие мгновение снова больно там, в висках, где в ожидании бьется наполненный кровью сосуд. Его время не идет. Оно просто готовится к остановке.        От своих дум король тяжело вздохнул, но вовремя осекся, издали завидев очертания фигуры льва, в котором он распознал знал. Идя вперёд, пробираясь сквозь травянистые заросли, Симба смотрел, как думал его отец, в пустоту, с тем же невозмутимым взглядом, не лишенным присущего для него холода. Сглатывая, Муфаса вспоминает, что точно такой же взгляд был и у Скара. Не у Таки, нет. У Скара.        Втягивая ноздрями воздух, Симба присаживается визави отца, всеми силами пытаясь не смотреть на него. Не видеть просто, не ловить его взгляд на себе, потому что от одной мысли, что у них похожий взгляд, что они будто смотрят в свои же глаза, ему становится стыдно. Просто от одной мысли, что они родня, что он сын того, кто предал родного брата, отвернувшись от него тогда, когда тот больше всего нуждался в его поддержке. Симба уверен, что на месте Муфасы никогда бы не поступил подобным образом. Симба уверен, что на его месте он обязательно отгородил бы отца от своего брата, а сестру, ту самую подлую змею, в живых бы не отпустил.        — Ты звал меня для того, чтобы просто молчать? — с пафосной ленцой блуждая чёрными зрачками по округе саванне, бесстрастно спросил принц, пока постаревший король разглядывал его так, будто видел впервые. Странно даже, что они так сильно схожи друг на друга внешне, насколько отличаются и характером.        Лев, голова которого была обрамлена бордовой гривой, чей взор потух вместе с тем самым живым огоньком в нём, стиснул зубы. Ему бы хотелось перестать разочаровываться в нём, вспоминая, что Симба, вообще-то, его единственный детёныш, тот самый долгожданный наследник всего его королевского состояния, которое некому было наследовать более. Всё это, к сожалению, не прикрывает многогранных недостатков его сына, на которые глаза закрыть физически невозможно.        Повернув голову, Муфаса безнравственно смотрит на опускающееся солнце, забирающее за собой весь свет. Ему страшно от мысли, что это может быть именно его солнце. Он живет с этим страхом уже не один год.        — Мы не знаем, что случится с нами завтра, послезавтра, или, по крайней мере, в эту секунду. Забавно, насколько мы жалкие существа по сравнению с жизнью, а называем себя королями целых земель. — золотистый лев расплылся в печальной улыбке, и, мотнув гривастой головой в сторону другую, тем самым жестом подзывая отпрыска идти за ним, прогулочным шагом побрел вперёд. — Пойдем, Симба. Пока я ещё стою на лапах, пока эта почва ещё удерживает меня, я должен научить тебя всему, что должен знать король. Никто не знает, как всё будет. Возможно, прямо сейчас тебе уже придется править этим прайдом.        Не придав словам отца никакого значения, младший фыркнул, закатывая карминовые глаза, но, тряхнув алой гривой, побрел за Муфасой, так и не посмев ослушаться его.        Бредя по тропе, вдоль которой, под повиливанием солнца росла зелень, один говорил, то и дело рассказывая то, что наследник слышал в детстве. Давно, когда отец, только-только заявив, что каждая мелкая тварь равна, одинаково важна в бесконечном Круге Жизни, сразу же пошел против гиен, чтобы вновь изгнать их в бесплодные пустоши и в который раз поставить их существование под угрозу исчезновения.        — Что ты сделаешь, если на твой прайд вдруг пойдут войной? — проверяя познания своего наследника, спросил величественный лев, ступая твёрдой походкой по длинной тропе.        — Соберу всё войско из наиболее приспособленных к драке львиц. — Симбе будто и вспоминать особо долго не требовалось: не взирая на презрение к отцу, он всё же внимательно слушал его наставления. — Жену и детей спрячу в наиболее безопасное место, а если ситуация будет выходить из-под контроля, то прикажу мажордому лететь в другой прайд за помощью.        — Правильное решение, однако не забывай: ты сам выходишь из-под контроля в таких ситуациях. Ты забываешь всё, боишься неизвестности, и всё может обернуться против тебя. — поучительным голосом проворковал Муфаса, не глядя на семенившего позади него сына. — В таких случаях нужно постараться всеми силами побороть тот страх, что есть в тебе. Ты же знаешь историю о короле, из-за страха которого эти земли чуть ли не перешли в лапы злыдням?        — Да, кажется. Про пра-а-а-а-а… Какого-то дедушку Хаки, который предпочитал прятаться в тени, когда на его земли пошли войной. Если бы не соседний прайд, то одиночки захватили бы наш дом к тому времени. — прищурившись и пытаясь вспомнить рассказ, который он слышал давно, ещё в детстве, ответил младший лев.        — Именно. — коротко кивнул красногривый, мельком посмотрев на усеянную звёздами ввысь бесконечного небосвода. — Но и ты должен помнить, что нельзя отбирать чужое у других. Наш прайд велик, ему ещё земли не нужны.        — А если я подумаю и решу, что всё-таки нужны? Кто тогда меня, короля, ослушается? — с некой долей сарказма фыркнув, Симба закатил карие-красные глаза, мотнув огненной гривой.        — Даже король должен порой прислушиваться до мнения других. — задумчиво оглядывая колоритное небо пробуждающегося вечера, проговорил король. — Запомни, что и ты не владыка этого мира, какой бы статус ни носил. Король, в первую очередь — раб своего народа, но народ — не раб короля. Одна промашка, и против тебя запросто могут пойти путём бунта, и ты можешь не справиться, не имея рядом никого, кто мог бы помочь, потому что всем своим характером ты можешь оттолкнуть от себя всех.        — В таком случае, не является ли такой народ неблагодарным, если так безбожно позволяет себе поднять мятеж против того, кто их же и оберегает? — саркастично усмехнувшись, чванливо изрек Симба, продемонстрировав выпирающие из уголком пасти клыки.        — Короли могут быть разными, как и те, кто за ними идут. Порой тяжело в таких добрых улыбках разглядеть змею, которая может в любой момент предать тебя. Ты должен быть осторожен. Ты никогда не знаешь, когда самое преданное тебе существо может стать твоим врагом. — прохрипел лев, каторжно прокашлявшись, когда он ощутил першение в засохшем горле.        — И можем не понять, когда тот, кто кажется врагом, на самом деле является самым близким и родным для нас, ведь так? — казалось бы, вопрос этот риторический, и ответа он не требует, от чего Симба многозначительно изгибает бровь.        Слабо поняв намек, тонкий такой, кое-как скрытый в этом не прямолинейном вопросе, Муфаса оглянулся, строго посмотрев на наследника.        — Ты про что это сейчас? — с пронесенным в словах презрением, спросил великий правитель, ощущая напряжение от этой неприятной ситуации, возникшей вновь на той же почве.        — Спрашиваешь? Ты же всегда считал Скара своим врагом, верно ведь? — хмыкнул рыже-золотистый лев, блеснув в темноте наступающего вечера ализариновыми зрачками.        Округлив очи, полные удивления, Муфаса запнулся. Ответ на сей вопрос не находился, и всевозможные слова, которые могли бы аргументировать как-то его проступки в прошлом, могли бы помочь ему выйти сухим из воды, начисто терялись в мутном омуте из бессвязных речей.        — Почему ты так решил? — хмурясь, снова задал вопрос король-отец, смерив Симбу уничижительным взглядом, который, впрочем, не вызвал у последнего никакого чувства смятения или стыда перед родителем.        — Он всегда жил в отдельной пещере. Отдельно от нас. От своей семьи, из которой ты его вычеркнул без всякой жалости, как я понял это из твоей истории. — безмятежно процедил красногривый, будучи донельзя спокойным в такой будоражащий миг. — Каждый раз, когда вы сталкивались друг с другом, ты смотрел на него иначе. Не так, как ты смотрел на других львиц, меня, или животных этого прайда. Я видел там презрение, видел отчужденность, недоверие. Ты забывал порой очень важную вещь. Ты забывал, что он твой брат — последнее родное существо, оставшееся рядом с тобой после смерти бабушки и дедушки.        Муфаса молчит. Чувствует, что это не конец его тирады, потому и ждет, чтобы сын высказался, чтобы потом и он вставил свою реплику при надобности. Если, конечно, не сорвется, не прогонит его, как обычно бывало.        — Я был тогда маленьким. — пересказал он такой очевидный факт, от которого невольно хотел хмыкнуть. — Не понимал таких вещей. Не придавал значения вашей порозни, потому что всегда считал тебя идеальным, вот только не понимал, как ошибался тогда. И ты, оказывается, тоже ошибался, к тому же сильнее меня, а дядя терпел всё ту боль, который доставил ему его родной брат, который не поддержал его в нужный момент.        — В чём я должен был его поддержать, Симба? — в холодном фальцете, приостановив его бормотание, начал король лев. — Ты же знаешь, что уже ничего нельзя было сделать. Он оказался под влиянием гиен, наших злейших врагов. Я не мог тут уже поддержать его, потому он и обозлился на нас всех. Он сам решил пойти против меня, сам перестал быть частью семьи.        Симба ненавистно смотрел на родителя исподлобья, будто если можно было бы сжечь живого зверя одним лишь взглядом, то великий монарх сейчас пал бы перед ним пеплом, который вскоре унес бы в далекие пустоши ветер, не обещая вернуть его обратно в родные края.        — Тогда почему он спас меня?        На такой вопрос, конечно, должный ответ не находился, сколько бы Муфаса ни пытался найти его. Всевозможные аргументы в его гудевшей от спазма голове путались в один несвязный ком, который и он не в силах был распутать, но пытаясь не выдавать беспокойства, он безучастно смотрел в полные детской обиды глаза своего сына.        — Почему, ответь мне?! Почему он спас меня, сына того, кого он так ненавидел?! Почему он не позволил тебе пойти в то стадо, чтобы спасти меня? — и неожиданно очи его расширяются, а разум заставляет задуматься уже о другом. — А почему ты не пошел меня спасать?        — Симба… — понимая, что его застали врасплох, обескураженно прошептал разочарованный своим чадом родитель, на которого был направлен гневный оскал принца.        — Где был ты, такой весь «идеальный» папаша, когда меня чуть ли не растоптали эти глупые гну? Где был ты, когда они лишали жизни твоего брата? Неужто струсил?        Младшему льву тяжело дышать, а от осознания того, о чём он раньше не задумывался, сердце, как ему почудилось, впервые за все эти годы после смерти дяди, так больно защемило, что хотелось корчиться от этой агонии.        — Да, Муфаса, ты струсил. Испугался, решил перекинуть всё на брата. Ты просто испугался, что умрешь сам, потому тебе было легче быть зрителем, издали смотря на то, как умирает Скар. — Симба, не уставая поражать себя таким поразительным умственным сходством с дядей, продолжает, кипя от ярости. — Посмотри же, как всё вышло! Тот, кого ты всегда считал своим врагом, оказался преданным тебе. Он отдал свою жизнь ради меня, когда мог вспомнить все обиды и махнуть на тебя лапой. Что ж, получается, наш «великий» король не такой уж и великий? — за грудью, в болезненных судорогах, бешено бьется ещё живое сердце, а ему самому хочется плакать, когда он вспоминает последний взгляд на тот момент живого Скара. — Лучше бы ты оказался под копытами гну вместо него…        Неожиданный громоподобный удар. Приглушенный лязг выпущенных когтей. Оглушительное падение на сухую землю и кульбит, в результате которого он оказывается зарыт носом в землю. Проводя языком по губам, Симба ощущает солоноватый вкус на них, и вздрагивает.        Поднимая взгляд, растерянно-хмурый, словно не зная, какой вопрос задать первым, он смотрит на отца, сначала пылающего от исступления, а потом, будто понимая, что он сотворил, раскрывшего пасть от неверия. Опуская созерцание вниз, Муфаса с испугом смотрит на окропленную кровью лапу, на багровые когти, а потом смотрит на валяющегося в траве принца, через всю щеку которого проходил длинный шрам.        Шрам.        — Ты…        — Симба, п-прости. О, Айхью, мне так жаль, сын!        — Как ты мог ударить меня?! — резче ожидаемого вскочив на все четыре лапы и клацнув клыками у самого носа отца, прорычал будущий король, а Муфаса, глядя на то, что он только что сделал, не может сказать ему и слова в ответ.        — Я правда не хотел этого делать, ты ведь должен это понять. — оправдания, конечно, бессмысленны. Монарх и сам знал это, но и молчать он тоже никак не мог.        — Лжешь! Ты хотел это сделать, но даже не в силах признать это! Гляньте-ка, а ведь король Муфаса показал себя не только как плохой брат, но и как плохой отец. А знаешь, почему? Потому что ты трус! Ты просто боялся всё это время пойти против правил и оказаться не похожим на своего папашу! Ты просто зацикленный на стереотипах, созданных ещё до твоего существования, и мне тебя жаль! Жаль, что ты всё равно так уперто топчешься по дороге, по которой уже ходили раза сто до тебя!        У старшего льва на минуту, а может даже на жалкую долю мизерной секунды, закружилась голова от странного ощущения дежавю.        — Не подходи ко мне, слышишь?! Не думай даже подойти ко мне ближе! Ты всегда будешь идти чужой дорогой, по которой проходило уже тысяча львов до тебя, но ты никогда, никогда не сможешь пойти по новой! Ты трус, слышишь меня?! Трус, который никогда не сможет быть счастлив, и который никогда не станет хорошим королём!        На глазах у Симбы, растягиваясь тонким влажным пластом, скопились кристаллики слёз, текущие вниз и смывающие кровь с щеки. Глядя на него, так похожего на Таку, на потерянного в этом сиротливом мире принца, Муфаса чувствует, как ему хочется свалиться в обморок, но он держится. Потому что он король, а им, кажется, нельзя давать слабину, верно ведь?        — Да, Симба. Я поступил неправильно. — на удивление принца, он проговорил это совершенно спокойно, без всяких огорчений, так безмятежно принимая сей факт. — И я принимаю это, и надеюсь, что ты не совершишь таких же ошибок. Я надеюсь, что ты не станешь таким королём, как я. Я не хочу этого, и ты этого больше не хочешь, знаю.        Повернувшись, он посмотрел на опускающееся солнце, постепенно скрывающееся за горизонтом. Ему вдруг кажется, что времени у него критически мало.        — Так превзойди же меня! Стань лучшим, не иди по этой тропе, по которой уже шли много раз твои предки. — воскликнул он прежде, чем уйти, скрыться в объятиях скрывающегося из поля зрения золотистого диска.        Симба, глядя вслед за ним, плохо понимает его слова, но ощущение какой-то пустоты, какой-то тревоги, когда кошки не просто скребут на душе, а разрывают всё нутро острейшими когтями, не оставляя ни единого живого места.

Жизнь наша устроена для того, чтобы задаваться вопросами, на которые ответа никогда не найти, сколько ни мучайся. В ней нет ничего правильного и нет ничего неправильного — есть только не поддающиеся логичному объяснению инстинкты и собственный разум, к которому каждый по-своему прислушивается, каждый по-своему понимает. И каждому страдать от него по-своему, проклиная всех на свете за свои страдания, не понимая, что они сами в них и виноваты.

Что есть правильным в этом несправедливом и полном лжи мире? А что есть неправильным? И так уж мы правы, когда помогаем одним, но при этом делаем в сто раз хуже другим, пытаясь замазать это завесой несуществующего милосердия и долга перед своим видом? Или же стоит отнести это к преступлениям, которое как никогда обязано быть наказуемым?

А что в бытии нашем всё же называют преступлением? Что же называют в этом необыкновенном мироздании справедливостью? Так уж справедлива эта самая справедливость, о которой все вокруг рвут глотки до посинения? Или всегда имеется другая сторона чёрно-белого баобаба, на которую взирать никто не хочет, глядя только на самые поверхностные вещи? Правы ли мы, жестоко наказывая за какой-либо проступок грешного, и разве не становимся мы такими же страшными грешниками вместе с ними, творя худшее зло и морально губя в них последние остатки принужденного светила, что готово погаснуть в любое мгновение?

              Новые огоньки звёзд оставляют за собой еле видный в темноте белоснежный росчерк на чернильном полотне ночи, в то время как ветер, следовавший строго по западу, заставлял растущую вдалеке траву согнуться под его порывом. Цветастый вечер приближался к своему обыденному концу, в триллионный раз уже меняясь с ночью, чтобы завтра снова был уже новый день, уже новое утро, уже новое солнце, хотя часто возникала мысль, что каждый последующий день они могут прожить так же, как и предыдущий. Поднимая взгляд, блуждающий под покровом тьмы лев с восхищением смотрел на умиротворенную баталию фабров на небосводе, где против иссиня-чёрного мрака отчаянно боролась, но, увы, проигрывала, тёмная сирень недавнего вечера. Даже сами цвета на небе, которое на всех хватит — до того оно было огромным — сходятся в вечной борьбе за своё место, но постоянно как одно и то же, ничего не меняется: выигрывают-проигрывают, выигрывают-проигрывают. И так каждый день, не надоедает.        Опуская голову, король этих чинных земель, чувствуя, как в левой стороне сердце вновь отбивает безумный пляс, как снова голова гудит от сужений, подходит ближе к одному из маленьких холмов. Тот самый, наиболее невзрачный, ко всеобщему напряжению находящийся слишком близко к Скале Предков. Вздыхая, он опускается вниз, ложась напротив этого холма, и ему кажется, что сейчас он не выдержит, заплачет. Хочется лишь выть.        — Давно не виделись. — прискорбно улыбнувшись на свои слова и снова ощущая вину, ту самую, которую не чувствовал давно, тоскливо прошептал Муфаса. — Братец.        Он чувствовал, как теребил его пышную гриву ветер, приподнимающий некоторые бордовые локоны. Чувствовал какой-то холод, будто на него снова смотрят ничего не выражающие глаза Симбы, те самые, что были и его глазами в то же время. Ему всё ещё стыдно, глядя на свои когти, где всё ещё остались красные пятна, и стыдно при виде раны, растягивающаяся по левой щеке сына.        — Знаешь, столько всего произошло, пока тебя не было… Рядом. — и похоже, что он впервые понял, насколько сильно ему не хватало брата рядом с собой. Поежившись, король зажмурился, попытавшись ощутить тепло его бока рядом с собой, вновь сложить забытый портрет его внешности у себя в голове, но в разум постоянно лезли чужие образы, отталкивающие родные. — По тебе скучают все, но Симба особенно.        Говорить что-то после стольких лет, когда барьер недоверия так и не был снят между ними, неловко. Напряжение этой ситуации всё равно было отчетливым, но Муфаса была не обращать на него внимания.        — Он всё ещё вспоминает тебя. — прикусив губу, когда янтарную белизну начала щипать тонкая оболочка солёной влаги, изрек король. — И твой старый друг вернулся. Помнишь Хекиму? Он очень хотел тебя увидеть, и был в не себе от горя, узнав, что с тобой случилось. Он живет на том выступе, где жила раньше наша мама, а потом и ты. Ну, помнишь же? Ты отдал этот выступ Хекиме.        Он ожидал того, что ответом на эти полные откровений реплики ему послужит лишь гробовая тишина, от которой внутри всё сжимается сильнее, заставляя задохнуться от осязаемой боли в душе.        — Симба очень обвинял себя в твоей смерти. Он думал, что не попади он в эту передрягу со стадом, то бы выжил бы. — мотнув головой, пробасил Муфаса, когда показалось, что одинокая слеза прямо сейчас коснется его щеки, медленной и мокрой стезей опускаясь вниз. — Но потом он услышал о твоём прошлом, и обвинения пали на всех, а особенно на меня.        Ветер, колышущий бордовую гриву, стал несколько слабее, но непосильно тяжкий груз на измученном львином естестве от этого не сдвинулся с места нисколько. Кажется, стал только тяжелее.        — Он говорит, что я виновен во всём, что произошло с тобой. — вздохнул золотистый лев, кладя голову на выставленные вперёд лапы. — Может, он и прав. Может, мне правда стоило заступиться за тебя тогда, когда отец уверял, что дружба с врагами ничего хорошего не даст. Может, гиены не такие уж и плохие, как нам постоянно говорили родители? Я вряд ли уже узнаю это.        Вникая в свой монолог, который слышали лишь возвышающиеся над ним предки, да ветер уносил его куда-то далеко, король лев не заметил слабое мерцание звезды на иссиня-чёрном холсте ночного неба.        — Кто знает… Не поведи я себя тогда, как трус, и ты, может быть, сейчас был бы другим, снова мог бы быть частью семьи. Ты был прав, Скар. Я не счастлив. О Айхью, я нисколько не счастлив, идя по уже заезженной тропе своих предков. Мне кажется, что меня ненавидят все вокруг, хотя это не так. Иногда я думаю, что… Понимаю тебя. Ты тоже самое чувствовал, постоянно находясь в тени?        Слыша стрекот прячущихся в зарослях сверчков рядом с собой, красногривый прижимает к себе лапы, стискивает клыки до крошева, и опускает голову, прижимаясь подбородком к гриве. Безнадежно. Он безнадежный, и увидел бы кто его со стороны, то сразу бы решил, что он сошел с ума.        — Наверное, я правда очень плохой брат.        — Это не так!        От голоса, хриплого такого и знакомым гулом звучащего в контуженном разуме, режущего его слух, Муфаса резко поднял голову и принялся судорожно разыскивать источник этого звука по сторонам. Рядом не было ни одной живой души, что вызвало у него куда больше смятения, но он понимал, что не сошел с ума. Он отчетливо слышал это отрицание так близко, насколько это было возможно, но в то же время так далеко от себя.        — Скар? — подняв взор на небо, граничащее между чёрными и синими оттенками, задал вопрос в пугающее безмолвие король-отец. В ответ послышалось чьё-то хихиканье.        — Не угадал. Така. — изрек чей-то басовитый и незлобно-насмешливый голос, от которого ослабевшие колени коренастого льва малость затряслись, а глаза, кажется, вновь намокли.        — Така… — прошептал еле слышно Муфаса, навострив уши. Как давно он не слышал этот родной ему голос? Как давно не слышал это имя, запрещенное его же носителем? Он не считал годы, месяцы, недели, дни, но с уверенностью может сказать, что достаточно много. — Нет… Не может быть… Как? Как?!        В ответ тишина. Снова.        — Где же ты? — пытаясь скрыть слёзы, золотистый лев стыдливо прячет морду в локонах гривы, мощной лапой проводя по намокшим карминовым очам.        — О, братец, я там, где вся наша родня вместе. И папа, и мама, и даже Мун. — при упоминании о сестре Така про себя усмехнулся, на удивление Муфасы, без всякого презрения или ненависти к той, что оставила на нём пожизненно уродующий его шрам. — Кстати, ты знал, что она, на самом-то деле, просто любила своих родителей? Не оправдание, да, но мы всегда считаем, что злодеи родились такими. Странно, не правда ли?        — Мне жаль, Така. — подавляя всхлипы, когда плечи тряслись, а внутри всё равно всё сжималось от ощущения виды, отрешенно вымолвил старший брат перед иссохшей могилой младшего. — Мне так жаль, что я не смог помочь тебе, когда у меня была куча возможности. Мне жаль, что из-за меня ты стал таким.        — Не стоит извиняться, когда уже нет возможности изменить что-то, Муфаса. Жизнь любит закономерности, забыл? Ты ведь сам это говорил мне. — вновь ответил бестелесный голос из небес, где мерцали слабым сиянием звёзды.        — Ты должен был обижаться на меня. — тяжело дыша, будто прямо сейчас задохнется от нехватки воздуха, падет мертвым, начал тараторить немолодой король. — Ты должен был меня ненавидеть за то, что я не защитил тебя. За то, что из-за меня ты стал таким. Я не помог тебе, когда на тебя кричал отец, или когда наша сестра напала на тебя. Ни разу. И мне стыдно, что я бездействовал. Быть может, я правда…        — Ты хороший брат, не думай сомневаться в этом. — но сомнения были всё равно, пускай старший лев и не мог поверить, что это сейчас говорил ему именно Така, именно его сородич, который однажды со всей возможной и присущей ему прямолинейностью заявил, что у него нет брата. — И мне куда больше жаль за свои поступки, не все из которых ты знаешь. Мне жаль, что я отрекся от тебя. Жаль, что переводил все стрелки на тебя, когда со мной что-то случалось.        Они оба молчат, потому что слов не надо. Потому что оба боятся, что не выдержат, что польются слёзы, эмоции вырвутся из удерживающих их оков, и будет больнее, чем прежде. И Муфасе, снова же, будет хуже, потому что он, в отличии от Таки, живой, и ничего с этим не поделает, разве что покончит с собой.        — Симба добрый мальчик. — вздыхая, наконец-то оборвал тишину младший брат, а старший, подняв голову, стеклянными глазами смотрит на небесную высь. — Это тяжело заметить. Он меняется, и меняется в худшую сторону, но я вижу в нём своего племянника, вижу в нём того потерянного в себе львёнка.        — Я не знаю, что будет дальше. Я не думаю, что он будет плохим королём, но я всё равно чувствую беспокойство за будущее. Незнание пугает. Наверное, это и отличало меня от тебя. — хмурясь, задумчиво пробасил золотистый лев. — Ты не боялся неизвестности, Така. Ты постоянно шел к ней, оставляя позади нас всех с нашими страхами.        — Он может быть жесток, может не думать о своих словах, может не думать над своими действиями, но он никогда не станет тираном. Однажды наступит переломный момент в его жизни, который заставит его задуматься о своих поступках, а пока что… — если бы он был рядом с ним, то, как подумал Муфаса, сейчас он бы кивнул в знак подтверждения своих слов, — не стоит беспокоиться.        Король, останавливая слёзы, лишь поблескивая красно-рыжими очами в темноте, расплылся в улыбке. Грустной немного, потому что неизвестность, снова же, пугала его своим существованием. Положив голову на скрещенные лапы, он лег подле могилы брата, дабы на сию ночь остаться рядом с ним, как в детстве, чтобы почувствовать себя в безопасности, в семейном уюте.        — Хотел бы я заснуть, а потом очнуться и оказаться там, где сейчас ты. — мечтательно промолвил лев прежде, чем закрыть глаза и ощутить, как ветер колышет его гриву, на которой местами толстым слоем проходили серебристые полосы.        И он засыпает под мерное убаюкивание ветра, под мерцание звёзд, под взгляды покойных королей, взирающих на него с неба.        Муфаса знал, что Така видел всё: и его ссоры с Симбой, и душевные мучения из-за чувства вины, и тот удар, оставивший на щеке принца памятный шрам. Почти такой же, как у дяди.        Знал он это, потому что утром, стоя в стороне, видел, как столпился вокруг его тела прайд, скорбящим созерцанием взирая на своего короля. Он видел Сараби, навзрыд плачущую и уткнувшуюся в его тело, отчаянно просящую мужа очнуться, пускай она и знала, что мольбы её ничем не помогут.        И ему хотелось очнуться в своём теле, чтобы всё снова было хорошо, чтобы не было слёз и боли, но когда лапа брата, тёплая-тёплая, такая родная и обнадеживающая, касается его плеча, он тяжело вздыхает, и понимает, что хорошо уже не будет даже при том раскладе, если он очнется. Эта жизнь — не его. Его жизнь где-то вдали от этого мира, где, кажется, нет жизни и вовсе.        Солнце короля Муфасы нещадно склонилось к закату, позволяя возвыситься над землями прайда солнцу нового короля.