Жить для... Новый год!

— Значит теперь я могу перемещаться свободно? — Да. Я стоял перед Владом и не был связан. На мне была моя обычная пижама без всяких извращений. Все ограничения свелись к одному — мне на руки были надеты кожаные перчатки, такие, как используются для пет-плей, быть может немного более эластичные. Они были похожи на мягкие лапы и ограничивали движения пальцев. Я попробовал согнуть эти свои лапы в кулаки — почти получилось. В них трудно было держать ложку или ручку, но возможно. С похожими аксессуарами я встречался, пока мотался в БДСМ клуб, но для себя всегда считал их чем-то несерьезным. Меня не пробирало на хочу от мысли о пет-плей. Да и прочих приспособ, сопровождающих такие игры я сейчас не видел. Одни перчатки. Не спорю, неудобные. Завтрак оказался вполне обычным, уже более похожим на еду для взрослых, а не для кормления младенцев. Хотя да, та же каша. Но плюс к ней — бутерброд и чай. Правда не кофе. Кофе мне было еще нельзя, рано. Но этот завтрак практически вывел меня из себя. Я ел неловко. Все ронял, измазался в каше. И если б в это время я заметил хоть тень улыбки у Влада на лице — я это все прекратил бы. Не выдержал бы. Но он не смеялся, не изображал строгого папочку и не ругал, не обзывал грязнулей, а только серьезно и тщательно вытирал мне рот влажным полотенцем. А я сидел и хмурил брови и злился на собственную неуклюжесть. Смех один. Прекрасно понимая, что ограничение не позволяет мне быть аккуратным, и сделано это было совершенно целенаправленно, я все равно злился. А внутри родилась тревога — понимание, что в этих перчатках я не смогу выполнять даже элементарные действия, несмотря на мнимую свободу, на то, что не был связан. И меня самого это весьма удивляло. Я гораздо меньше злился, когда не мог пошевелить ни ногой, ни рукой, испытывая чувство полной беспомощности, чем теперь, будучи практически свободным, но таким нелепым. Но сначала все было в общем-то неплохо и даже мило. Устроившись в пыточной мы с Владом «учились» читать. Я произносил букву, а он зачитывал мне стихи к этой букве в Азбуке. Я помнил эту книжку из далекого детства и неожиданно легко погрузился в атмосферу. А внутри зарождался совершенно необъяснимый восторг, когда я слышал очередной знакомый стишок. Некоторые я даже сам помнил. И старался, и торопился, чтоб скорее услышать следующий. Влад гладил меня по голове, говорил, какой я молодец… Внутри все ликовало. Я пару раз поймал себя на мысли, что это странно — такое мое поведение, но не позволял этой мысли развиться и завладеть моим сознанием, отметал, как вредную. Я решил обдумать это потом, и снова погружался в игру. Под конец, Влад заставил меня повторить алфавит. Господи! И я повторил. Сначала туда… а потом обратно, чем вызвал его полнейший восторг. Ха! Я и не такое умею! — Так, давай сделаем перерыв. Ты в туалет не хочешь? А то мы уже час сидим. Я задумчиво посмотрел на Влада — он был прав. Но я предвидел некоторые трудности в этом процессе. — Пойдем, я тебя отведу. — Я сам. — А штанишки снять сможешь? Я хотел сам, вот только я не учел, что снять-то я сниму, а вот как надевать обратно буду? Попался. Минут пять стоял в растерянности в туалете и остро переживал такое недоразумение. И еще свербела мысль — будь я ребенком, ни на секунду не затормозил бы, а побежал бы к Владу, чтоб помог. Но я не ребенок… — Ну, где ты там? Не получается? Влад пришел, помог надеть штаны. — Ну вот, а то все «сам да сам». Идем. Я шел и думал, чем я, собственно, был так обескуражен? Я должен был пойти и попросить. Ведь маленькие дети не знают, что такое стыд. А я его отчетливо испытал, потому что давно уже не являюсь ребенком. Но в моей-то жизни случались и гораздо более постыдные моменты. Так почему же я не смог просто попросить? — Иди сюда. Смотри, что я тебе принес. Хочешь? — Влад показал на стол. Я посмотрел. На блюдце лежало яблоко — почищенное и нарезанное дольками. Конечно хочу. Я попробовал взять кусок яблока руками и тут же остановился — все равно не получится. Моими руками эти кусочки сейчас было не ухватить. Я снова расстроился. Тут все было понятно. Я просто должен был справиться с неловкостью и попросить. Такая малость: — Влад. Я хочу. Помоги мне… — Конечно. И Влад стал скармливать мне яблоко сам. Я сидел, жевал, и думал. Кто формирует у ребенка представление о стыде? И где грань между действительно постыдным и искусственно созданными комплексами? — Мне стыдно… — Что? — Мне стыдно, что я сам не смог надеть штаны и мне стыдно было просить тебя. Я понимаю, что должен был. Я не могу это объяснить. Мне не было стыдно, когда меня раздевали и трахали перед целой толпой извращенцев — было больно и безразлично, когда привык. А тут… такая, в сущности ерунда, тобой же спровоцированная. А я вдруг застыдился. Не понимаю… Не сердись… — Я не сержусь, с чего ты взял? И тебе нечего стыдиться, — Влад посмотрел на меня внимательно, но я будто отключился. — Я не понимаю. Со мной делали такие вещи, что, кажется, чувство стыда должно было во мне атрофироваться. Но вот сейчас я почему-то не смог к тебе подойти сам. И попросить. — Здесь есть над чем подумать. Наверное, имеет значение, перед кем конкретно тебе стыдно. Но ты должен знать — мне приятно о тебе заботиться. Снова ласковое прикосновение к волосам. Я потерся головой о его руку и подумал, что как-то отпустило. — Ну что, займемся дальше? — Чем? — Какой у нас праздник сейчас был? — Новый год. — Я думаю, ты должен выучить стихотворение про Новый год. Что скажешь? Господи! Я тысячу лет таким не занимался! Но на память, вроде не жалуюсь. — Посмотри, какое хорошее стихотворение я тебе нашел. Прочитай. Я прочитал: «Говорят: под Новый год Что ни пожелается — Всё всегда произойдёт, Всё всегда сбывается. Могут даже у ребят Сбыться все желания, Нужно только, говорят, Приложить старания. Не лениться, не зевать, И иметь терпение, И ученье не считать За своё мучение. Говорят: под Новый год Что ни пожелается — Всё всегда произойдёт, Всё всегда сбывается. Как же нам не загадать Скромное желание — На «отлично» выполнять Школьные задания. Чтобы так ученики Стали заниматься, Чтобы двойка в дневники Не смогла пробраться!» Я помнил это стихотворение. Нет, не наизусть, конечно, но первое четверостишье точно было знакомым. — Тебе скоро в школу. Мне кажется, это стихотворение очень тебе подходит. Оно тебе нравится? — Да. — Давай-ка мы с тобой его выучим. В течении следующих 30 минут я, как попугай повторял стих, и только когда я повторил его без запинки, Влад, наконец, сказал: — Хорошо. Достаточно. Еще раз повторим его на ночь. А теперь, давай-ка, сбегай на кухню и спроси Марину, сколько у нас времени до обеда? — Сбегать на кухню…? Я завис. — Да. Что в этом такого? Почему простое действие вызывает в тебе столько непонимания? Я опустил голову, встал и направился к двери. — Я тебе что сказал — сбегай на кухню, а не сползай. Я развернулся. — Ты хочешь, чтобы я бежал? — Именно. И быстро. Он даже не поднялся, и я понял — проверять не будет. Но от этого лишь болезненней было понимание — он велел бежать, и я побегу. По коридору, через столовую и снова по коридору и за угол… Я побегу и не буду отлынивать. Как он никогда не отлынивал, даже зная, что я не проверю. Просто потому что это был мой приказ. Теперь приказ был его. И я побежал. Недалеко. Это не по лесу ползать на коленях просто потому что запретили вставать на ноги. Это не бегать, прикованным к тренажеру, падая от усталости и боли… Я монстр. Но меня можно приручить, и я буду слушаться осознанно, не из-под палки. — Марин, Влад спрашивает, сколько у нас времени до обеда? Надо было видеть Маринкино лицо, когда я ввалился на кухню. — Андрей Николаевич! Что вы…? — Марин, пожалуйста, я задал вопрос. Просто ответь, и я пойду обратно. Маринка растерянно глянула на часы: — Минут через 30 начну накрывать. Значит, 40-45 минут. Короче, в час обед будет. — Хорошо. Спасибо. И я побежал обратно. Я принял решение слушаться и испытал от этого большое облегчение.

***

Увидев книжку-раскраску и цветные карандаши, я вспомнил, что накануне собирался баловаться. — Хорошо, у нас примерно еще час до обеда, и ты можешь порисовать. Смотри, какая красивая книжка. О да! Раскраска была великолепна! Сплошные принцессы на фоне замков в бальных платьях. Полно мелких деталей. И он хотел, чтоб я это разукрашивал? Спорить я не стал. Хочет — получит. Я хищно улыбнулся, но Влад оказался немного хитрее. Он не отошел и свел мое баловство к минимуму. — Так, каким цветом будем раскрашивать это платье? — Может белым? — съехидничал я. — Белым можно, у тебя есть такой карандаш, но будет совершенно не видно, — с самым серьезным видом заявил Влад, — Придумай что-нибудь поярче. — Ладно. Голубым — сдался я. И Влад вставил мне в руку голубой карандаш. И следил за каждым моим движением, так, что пририсовать принцессе рожки не было шанса. Обидно. «Ну, только отвернись», — подумал я, — «Я ж тебе такое нарисую…» Но он не отворачивался. И придерживал мою неловкую руку. И поправлял карандаш, когда он грозил упасть. В общем, когда принцесса была вся криво-косо раскрашена, я чувствовал некоторое разочарование. Единственно, что я смог — это настоять на том, что замок должен быть синим, под цвет платья, а волосы принцессы — зелеными, потому что она болотная ведьма. И глаза у нее красные, как у вампирши. Хоть от этой невинной шалости получил удовлетворение. После обеда он снова уложил меня спать, но мне не хотелось. Зато появилась возможность немного остановиться и подумать. Что произошло? Чуть меньше года назад я сам отдал ему все рычаги для управления нашей с ним жизнью. Ему, фактически рабу, которому сломал жизнь. Но так ли это? Разве на самом деле у него была эта власть? Разве не смог бы я остановить любое его неправильное с моей точки зрения действие? Конечно, мог. В любую минуту на протяжении всего этого года я мог скомандовать «к ноге». В любой момент. И сейчас могу? На самом деле, достаточно иногда минутной слабости, чтобы потерять шанс на выживание. У меня в жизни было 2 таких минуты. Первая — в том самолете, на посадке, с Петром, когда я промедлил и после чудом выжил. Вторая — 2 дня назад, когда позволил себя связать, не подстраховался, отпустил всю охрану на праздники и отдал себя в руки Владу — человеку, у которого нет причин желать мне здоровья. Почему я это допустил? Потому что принял такое решение.

***

Сцен перед прогулкой я больше не устраивал. Так было проще. Если надо мной будут смеяться — я вытерплю это. Он снова решил надеть на меня ту кошмарную шапку — я послушно подставил голову. Ко всей детской экипировке добавились розовые варежки на резинке, протянутой через рукава. Они были неестественно большие, просто огромные и мои бесполезные руки были надежно в них упакованы. Я ни с чем не спорил и прошел весь маршрут за Владом, как бычок на привязи. И удостоился похвалы: — Ты сегодня очень послушный и радуешь меня, — сказал мне Влад, когда мы вернулись домой и уже поужинали, — Я собираюсь наградить тебя за хорошее поведение. Знал бы ты, чего мне стоило это послушание. Я знаю, я обещал, но это не значит, что мне было просто. Тем не менее, я радостно на него взглянул. Нет, я не заблуждался. Я знал, что он не может себе позволить изменить условия. Свой самый главный приз я получу только в конце игры. Но он меня хорошо знает и знает, как наградить, не позволяя лишнего.

***

Он наполнил джакузи. — Давай. Раздевайся и залезай. Я недоуменно глянул на свои руки. Как в этих перчатках залезать в воду? Может, он их снимет? Тем не менее, я снял штаны, и поднял руки, чтобы Влад стянул с меня футболку. — Руки старайся не мочить, не суй их в воду. А то придется спать в мокром. Я с тебя их не сниму. Понятно. То есть, это моя проблема. В результате, погрузившись в воду, я не мог дотронуться до себя, зато смог Влад. Он тоже разделся, показал мне себя, и я жадно рассматривал желанное тело. Один лишь намек на его близость завел меня с пол-оборота. Я понимал, что он меня снова дразнит, понимал, что скоро, вот-вот начну умирать от желания, но я отдал бы все, чтобы он был со мной, касался меня. И почему я отказывал себе в его ласках? Почему трахал его, бездушно вырывая оргазмы, когда мог наслаждаться ласками, и да, черт возьми, я даже мог их требовать, и я их получал бы… На самом деле я знал почему. Потому что не верил, я считал, что эти ласки будут лживы — может так и было бы. Тогда. Но не сейчас. Сейчас он, покрутившись передо мной и поизгибавшись вволю и подразнив, залез, наконец, в горячую воду. Я не мог касаться его, но он мог касаться меня. И он касался. Да не просто — он прильнул всем телом, обнял меня собой. Он запустил руку туда, где у меня уже назревал вулкан, грозясь прорваться от малейшего прикосновения. Но я знал, что он не желает взрыва и сам, я сам уже не собирался его допустить. У меня был его запрет, и я не простил бы себе, если бы его нарушил. А потом он нырнул под воду и оглушил меня своей нежностью, своим напором… Вынырнув, резко выдохнул пару раз, сказал: — Тебе еще нельзя. Больше ничего. Вот так просто — «нельзя». Я ничего больше не слышал — только это «нельзя», сквозь пульсацию крови в голове и оглушительный шум в ушах…

***

— Завтра мы с тобой поедем в гости. Я лежал вымытый и промытый до гланд в постели, упакованный под одеяло так, что не шелохнуться. Воображение сразу нарисовало мне родителей Влада или каких-то его институтских знакомых. Где еще он мог отыграться за свое унижение, поставив меня в такое же положение? Я быстро прикинул и решил, что скорее, все-таки, родители. Они были хотя бы частично в курсе наших с ним взаимоотношений, а вот приятели могли и не понять. Я просто не успел связать свою вымытость и поездку в гости воедино. Вероятно, вид у меня был достаточно испуганный и Влад, кажется, решил насладиться им на полную катушку. Но в следующую минуту он сжалился и все встало на свои места.: — Мы поедем к Маргарите. Я договорился, она нас ждет. Жалела, что не смогла полюбоваться на тебя вчера, пока ты еще шастал в подгузнике, но у нее там были свои планы. Да и негоже так над тобой издеваться. — Почему же? По-моему, я вполне это заслужил. — А вот это уже мне решать, что ты заслужил, а что нет. Так что, завтра я буду ждать от тебя приличного поведения. Ты можешь мне это обещать? Я насупился: — Да. — Что «да»? — Я буду хорошо себя вести. — Вот и ладненько, — в голосе Влада звучало облегчение, будто он в самом деле сомневался, — Давай повторим стишок.