Жить для... Новый год!

Он увез меня от Марго. Я сделал все что мог, чтоб этого не произошло, но он был непреклонен, и я не справился. Сначала не смог переубедить. Потом не смог уговорить, ноя, словно маленький ребенок. Потом не смог заставить, угрожая всеми карами земными. И, в конце концов, мне не помог даже форменный скандал, в стиле «ты пожалеешь», за который мне даже стало стыдно. Единственное, чего я добился — холодного «дома поговорим». Сложно описать мою реакцию, как только я услышал эту фразу. Она оказалась какой-то магической. Я завис, съежился. Внутри скрутилось все в тугой комок и рвануло так, что яйца зазвенели и перед глазами замельтешили звездочки. И больше я не сопротивлялся. Позволил себя одеть, с трудом, не поднимая глаз, попрощался с Маргошей и молча сел в машину. Марго, которая присутствовала только при скандале, меня не слишком поддержала. Сказала только: «Ничего, езжайте. Я справлюсь». И, фактически, подтвердила, что моя помощь ей сейчас не нужна. Домой ехали в мрачной тишине и, как мне казалось, Влад с опасением на меня посматривал. А я сидел и пыжился: «Правильно, правильно боишься. Бойся. Я с тебя шкуру спущу…. Потом». И одновременно сам себе удивлялся — нарушать свою повинность сейчас не было никакого желания. И еще меня удивляло, что Влад не послушался. Ведь я открытым текстом ему сообщил, что не желаю бросать подругу, не желаю, чтоб в этом вопросе он мне перечил и не намерен слушаться. Так почему теперь я еду в машине? Почему не смог настоять на своем? И почему где-то в глубине души я чувствую больше облегчение, чем злость? Постепенно приходя в себя, уже где-то на подъезде к дому, я вдруг осознал, что смирился с его решением, и в целом, наверное, согласен с ним — нам нужно было уехать. Маргоше с Женькой надо поговорить, а я… мешаю. Я так привык, что нужен Марго. Но на самом деле, сейчас у меня были другие условия и были мои обещания. Обещания Владу… вести себя хорошо. Мне стало неловко и омерзительно от собственного бунта и показалось, что каким-то образом я нарушил все правила. Но еще большее удивление я испытал, когда, отпустив Сашку, Влад взял меня за руку, сжал крепко, до боли, привел в квартиру и скомандовал: — В душ. И в постель. И чтоб я тебя сегодня больше не видел. — Какое в постель?! — я возмутился, — сейчас 8 часов! Я не усну! — Ты снова решил попререкаться со мной? Считаешь, что лимит моего терпения еще не исчерпан? Боже! От такого Влада у меня голова кругом. Как я соскучился по этому! Как нужен был мне именно такой тон, такой взгляд и такая сила. Чтоб одним движением отправлять на колени. Я снова завис. — Не слышу ответа. Ты думаешь, ты еще мало баллов набрал? Или хочешь устроить разборки сейчас, когда я еще зол? Черт, пожалуй, я бы не отказался. Но, судя по его словам, он не считал это возможным — наказывать меня сейчас, когда сам сильно разозлился. — Если тебе что-то непонятно, Андрей, я предлагаю тебе сейчас, пока ты будешь засыпать, подумать над следующими вопросами, отставив в сторону все эти отношения «хозяин-раб»: Как относится к тебе Марго? Как часто ты к ней приезжал чисто по своей надобности? Что она при этом испытывала? Что об этом обо всем думал Женька? И… кто ты после этого? Друг Марго? Друг Женьки? Или просто эгоистичная тварь, без конца влезающая в чужую личную жизнь, видимо за неимением собственной. А если уж совсем будет нечего делать, а ты так и не сможешь заснуть, подумай еще на досуге, что ты мне обещал, когда мы ехали к твоей подруге? Это… было… жестоко, но справедливо. Впечатление, будто пощечину засветил. Такую звонкую, с размаху. И вопросы в таком контексте ошеломили. На фоне ситуации с Марго я вдруг провел параллель с самим Владом. В его жизнь я ведь тоже влез… Впервые в жизни я не знал, что ему ответить и чувствовал что-то похожее на приступ раскаяния. Я никогда раньше не жалел о том, что сделал, понимая, что для меня это была борьба за жизнь — никак иначе. Но стоила ли моя жизнь этого? Раньше я не сомневался. Хватило сил выдохнуть: «Не смей…» И все. Дальше я заткнулся. И больше ни о чем не спорил. Потратил минут 15 на душ, послушно залез в постель, понимая, что следующий день обещает быть насыщенным. И да, ответы на вопросы Влада, которые сами напрашивались, мне не нравились.

***

Полночи я промаялся бессонницей. Стоило задремать и перед глазами рисовался хрипящий Женька и такой же хрипящий Влад. И до смерти испуганный взгляд Марго. Я думал всегда, что мой эгоизм не знает границ. Но это оказалось не так. Мне было непонятно одно — почему я так долго рисковал своей любовью? Я точно знал, что не переживу его, но рисковал. Что изменилось? Почему мне вдруг стало так страшно? Ответ нашелся к утру. Все просто — раньше я сам не хотел жить. Хотел урвать все возможное и сдохнуть. Теперь не так. Теперь я жить хочу, долго и счастливо. Что-то изменилось. И не сейчас, а уже некоторое время назад. Но я не заметил.

***

Впервые по лицу своего Влада я не мог понять, о чем он думает и чего мне ждать. Он был расстроен. Не злой, но очень грустный. А может, просто задумчивый. Наверное, тоже плохо спал. И на меня напало непреодолимое желание сделать что-то, чтоб он меня простил. И не грустил. Боже, я был ребенком. И я пошел просить прощения. — Влад, пожалуйста. Ну, я все понял, Влад. Я ж не дурак. Ты… меня накажи, ладно? — хотелось потереть кулаками глаза. Щипало. Влад не отвечал. От его молчания мне было больно. Очень. Но я не знал, как еще сказать. Я, такой весь умный и солидный мужик, был совершенно растерян. Пока я умывался, Влад ушел. За мной пришла Марина. И как-то очень странно… она сказала: — Андрей, пойдем завтракать. Я замер. Она никогда не назвала меня просто по имени. Это было неожиданно, резануло слух, но я не возражал. Только спросил: — Где Влад? — Он куда-то вышел. — Он ушел? Совсем? Холодный пот прошиб. Мне показалось — земля уходит из-под ног… — Нет! Ты что! Сказал вернется через пару часов. Сказал — ты должен поесть. Сказал… еще кое-что. …Отпустило. Я посмотрел на нее по возможности сурово, но вероятно у меня не получилось. Ее не проняло. Да и, какого черта! Ну, велел он ей меня по имени звать. Она всего то на десяток лет меня моложе. А знаю я ее лет 15. И я — засранец. Человек со мной так долго цацкается, а я сам не предложил ей перейти на «ты». Но, черт возьми, куда ушел Влад? — Хорошо. Завтракать — значит завтракать. Идем. Я был пай-мальчиком. Я съел кашу. И бутерброд с маслом и сыром. И выпил какао. И сказал «спасибо». А потом сидел в прихожей на полу и ждал его. Я даже думать не мог. Я скучал. Я хотел плакать, но не плакал. Просто сидел. Я знал, что он придет и все снова будет хорошо.

***

Он пришел с большой сумкой. Я потянулся посмотреть и обомлел — там были продукты. Влад отвел глаза. — Да вот… в магазин сходил. Зачем? Мы все заказываем на дом. Маринка заказывает. — Мне надо было проветриться, — ответил Влад на удивление в моих глазах. Боже! Если бы ты знал, какая это мука — сидеть и ждать. И думать — вдруг ты не вернешься. Я помню хуже ощущение было только, когда мы закончили школу, и я тогда точно знал, что больше не увижу тебя. И сейчас я понял — моя болезнь меня не отпустила. Я все так же болею тобой. — Влад, я не могу, когда ты на меня сердишься. Я знаю, я виноват. И даже больше того, беда, случившаяся вчера с Женькой и Маргошей — отчасти моя вина. Ты будешь меня наказывать за это? За то, что был одинок? За то, что всеми доступными мне способами пытался облегчить боль? Влад разделся, потащил на кухню сумку. Я — за ним, хвостом. Потащил огромный камень на сердце. Влад поставил сумку, вымыл руки: — Марин, ты разбери. И только после этого ответил мне: — Нет, Андрей. Не за это. За то, что было давно, я наказывать тебя не вправе. Только за то, как ты вел себя вчера в гостях. За то, что мне перечил и пытался оспорить мое решение. Я выдохнул от облегчения. Хорошо! Правильно! Я согласен! — Иди за мной. Он привел меня в пыточную, и я заволновался. Это было правильное волнение. Он знает — любое физическое наказание от него мне в радость. Я хотел бы порку. Такую, чтоб до крика, до соплей. Чтоб показалось, что всю кожу срезали раскаленным ножом. Или чтоб связал и на вон ту машинку. И дилдо такое, чтоб разворотило все внутри. Чтоб неделю орал, облегчаясь. А можно на дыбу — чтоб вывернутые суставы, чтоб больше никогда даже не думал его расстраивать. Все, что угодно. Но только, чтоб он был рядом. Чтоб не бросал. Чтоб говорил со мной… — Я знаю, что ты хочешь, Андрей. Я также понимаю, что ты не совсем маленький ребенок и выводы из своего поведения делать умеешь. Я долго думал, что я должен сделать с тобой, чтобы тебе не захотелось повторять вчерашнее безобразие. Я, в порыве осознания, прижал руки к груди: — Влад, мне уже не хочется. Я жутко испугался, когда Марина сказала, что ты ушел. Ты можешь мне поверить — до меня дошло. Я некоторые вещи на лету схватываю. И, мне трудно это говорить, но я прекрасно понимаю — сейчас ты здесь потому что сам так решил. Еще неделю назад, я мог бы приковать тебя, посадить на цепь. Но не сейчас. Я размяк и не смогу причинить тебе вред. Я осознаю, что сделал все для того, чтоб ты не мог уйти даже, если я совсем потеряю контроль. Но рисовать ужасные картины мне мой мозг не перестал. И вряд ли ты сможешь придумать худшее мне наказание, чем вырваться из-под моей власти. Влад криво усмехнулся: — Ты прав. Уйти совсем я не могу. И не хочу. Но иногда могу тебя этим пугать. Я рад, что этого достаточно. Смотри сюда. Он указал на угол. Там стоял низкий металлический стол. На нем лежали какие-то листы бумаги. — Разденься. И иди туда. Я выполнил мгновенно. Скинул домашний костюм, подошел. Бумага — листы А4 в крупную клетку. Непростые, довольно плотные. Очень качественные. И рядом две одинаковые ручки. Не понимаю. Влад подошел за мной. В руках у него я увидел вполне знакомое устройство — лаконичную и даже на мой искушенный взгляд весьма красивую машинку для мастурбации. На аккумуляторах, с переменной вибрацией. Хорошая игрушка, качественная. Я помнил, даже как мы ее выбирали. Подумал: «Я, конечно, совершенно не против, но где ж здесь наказание?» Тем не менее, от вида этого девайса член дернулся, и Влад, конечно, заметил. — Все правильно. Ну-ка, давай, немножко подрочи. Приказы не обсуждаются, ведь так? Тем более такие приятные. Завелся я очень быстро. Еще б, на фоне того голода, что мне устроил мой доминантный доминант. Настроение стремительно скакнуло вверх. Я как-то совсем забыл, что это будет наказание. — Прекрасно, — Влад полюбовался моим великолепным стояком и приспособил мастурбатор на предназначенное ему место. Включил. Приятные мурашки побежали по телу, и я не застонал только из принципа — нельзя же так быстро сдаваться. И вообще, я предпочел бы дырочку самого Влада. — Так, теперь на колени. Сюда, перед столом. Хорошо, так даже лучше. А то удовольствие сбивает с ног. Заставив меня широко развести колени, Влад привязал их к ножкам стола, так, что ноги уже не сдвинешь. Не очень удобно, но, ах да! я забыл! это ж наказание! В общем, в чем оно заключается я понял через пару минут. — Теперь, Андрей, бери ручку. Напиши на первом листе слово «Послушание». Писать, когда все мысли слились куда-то в член — интересная идея. Но я написал — даже рука почти не дрожала. — Отлично! Молодец! А теперь я хочу, чтоб ты мне написал 50 ассоциаций к этому слову, которые приходят тебе в голову. 50. Каждое слово — под своим номером, чтобы не сбиться. Аккуратно. Никаких повторов. Никаких кривых букв. Я знаю, почерк у тебя красивый. Никаких косых строчек. Никаких ошибок. Никаких исправлений. Если ты делаешь ошибку, описку — переписываешь весь лист. И так, пока не будет идеально написанная работа. Тебе задание понятно? Адреналин скакнул и вышиб последние мозги. Но, черт возьми, если б я что-нибудь не понял! Нереально что-то писать, борясь постоянно с накатывающими волнами возбуждения, да еще думать, что именно писать… Невероятно! Я повесил голову. — Влад, я не уверен, что смогу. У меня не получится. — Тогда продолжим завтра. Ты понимаешь, для чего это нужно? Я понимал. Кивнул. — А раз понимаешь, то приступай. Просто отлично. Школьник, блин! Я как мог, собрал мысли в кучу. «Послушание». И первая ассоциация, которая пришла мне в голову — «покорность». А вторая — «страх». И тут меня выгнуло. Влад, черт, подкрался сзади и оттянув яички пережал их у основания силиконовым кольцом. Ожидаемо, ведь кончить-то он мне не позволит. Вот только, ручкой я дернул, мазнул по листу. Хорошо хоть немного написал. Вздохнув, взял следующий лист. Промучился изобретая 20 слов, потом пришлось начать реально думать, что было совершенно невозможно, когда трясет от возбуждения. Еще б вибратор в задницу засунул! В какой-то момент я решил — черт с ним, с почерком. Надо сначала придумать эти 50 слов, а потом переписать их начисто. А то уж больно легко и быстро уплывают мысли. И в голове крутятся картинки никак не связанные с темой задания. А я должен думать о послушании. «Молодец», «похвала». «Ангел» мой, «любимый». Сойдет за ассоциации? Ну что же делать, если у меня они такие? «Влад» — он сказал без повторов, но я бы написал его десяток раз. «Послушание» и «Влад» — 10 раз… И улетающее от желания сознание. Хочу его! Из этого замкнутого круга я долго не мог вырваться. Рука не слушалась. Испортил еще три листа. — Такими темпами я всю пачку изведу, — прохрипел я, понимая, что у меня ни черта не получается, — У тебя много такой бумаги? — Достаточно. Старайся. Постепенно наваливалось отчаяние. И я его тоже написал. «Отчаяние» и «послушание» — они в моей жизни идут рука об руку. Но, может, это когда-нибудь изменится? Я вымотался. Вкривь и вкось написано 40 слов. Мне плохо. Я готов был молить о пощаде. И знал, что ее мне не видать, когда выматывающая вибрация вокруг члена вдруг стихла. Минуту я дышал, приходя в себя. А потом вернулись все остальные ощущения — болит спина, болит, дрожит рука. Я весь в поту и в слезах. Я ничего не понимаю. Я не могу пошевелиться. Заботливые руки Влада обнимают, освобождают, помогают, растирают. Я шепчу: — Не забыть, записать слово. «Забота». Это тоже. Я слушаюсь — ты заботишься.

***

Я не справился. Но почему-то не испытывал по этому поводу больших сожалений. Эта невыносимая пытка длилась не так уж и долго — до обеда. Часа 3 не больше. Влад сказал, что завтра будет тоже самое и вызвал во мне какое-то нездоровое возбуждение. Опять подскок адреналина. Я хотел, чтоб у меня получилось это сделать. А после обеда мы поехали в Сокольники. Гуляли, играли, блин, в снежки. И ели пончики. Он больше не надевал на меня ту жуткую шапку. Я совсем забыл, как это здорово — быть беззаботным. И мне придумалось еще одно слово — «СЧАСТЬЕ».