30 дней

Дождь идет с самого утра. Словно в фильмах, все вокруг серое и плоское, даже сочные летние листья потеряли свой цвет. Вчера было солнце, но мир все равно был лишь невзрачной версией себя. Чимин узнал об этом позавчера, получив некролог и приглашение на похороны. Он провел весь вечер плача, бессонной ночью собирая вещи, чтобы с утра уехать в его родной город. Там он навестил его родителей, отдал почести, но не стал видеться с ним. Это было выше его сил. Ему и так нужно было присутствовать на похоронах. Когда Чимин только узнал, что его будут хоронить, он горько усмехнулся. Он всегда хотел быть кремирован и развеян над морем в бушующий шторм — безнадежный романтик. Даже в предсмертном письме написал об этом, большей частью адресованному Чимину. Но родители не стали слушать последней воли их сына, потому что традиции и «как он мог такое сделать с нами?», вымученное матерью в рыданиях на чиминовом плече. Чимин был уверен, что все так закончится. Никто не мог удержать его в этом мире, даже Чимин, за что тот себя корил неимоверно. С первой же строчкой письма он стиснул зубы до скрежета, сдерживая рвущуюся наружу ярость. Его родители были в той же комнате, и он не мог позволить потерять себя перед ними. Привет, пап, мам. Я не знаю, как писать начала таких писем, поэтому перейду сразу к сути. Никто не виноват. Пожалуйста, не злитесь ни на себя, ни на мое окружение. Я не стал жертвой наркотиков в Сеуле и не потерял работу. Просто я был таким всегда. Возможно, вам стоило уделять «вечно беснующемуся мальчишке» больше времени, хотя бы иногда отводить взгляд от «идеальной дочери» и смотреть на меня. Даже когда я рассказал вам о своих проблемах, и вы согласились на лечение, я видел холод и отвращение в ваших глазах. Я слышал, как вы ссорились по ночам из-за «пустой траты денег» на меня. И правда, лекарства не работали. Я врал об успешности лечения, узнав от парня, которому антидепрессанты действительно помогали, как они должны работать. Он стал со временем моим единственным лучшим другом. Даже чем-то большим, но все кончилось одним вечером, даже не начавшись. Ты помнишь, Чимин-и? Мы тогда сидели на полу у тебя в комнате и болтали, делая по глотку украденного у твоего отца коньяка. Ты тоже меня прости, что тебе я тоже врал насчет моего состояния. Все эти улыбки… Они не были фальшивыми в твоей компании, но тебя не было достаточно. Я понимал, что тебе самому тяжело, так же, как и мне, а иногда и хуже. Мое сердце разрывалось каждый раз, когда мы проводили ночи вместе и ты плакался мне в грудь, заливая слезами всю кофту. Я держался хоть как-то, когда ты постоянно был рядом, но взрослая жизнь заставила нас отдалиться друг от друга. Я не виню тебя, и ты тоже, пожалуйста, не делай этого. Лучше обними за меня нуну и развей мой прах над бушующим морем, как я всегда тебе рассказывал. Доверяю это дело тебе.

Твой самый лучший (надеюсь) друг.

Чимин стоит без зонта, мокнет под дождем в дорогом черном костюме, который он заранее попросил купить. Он уже тогда знал, к чему все приведет, но все равно не мог поверить в реальность происходящего. В ту ночь он продолжил переписываться с ним как обычно, потому что они оба понимали, что так нужно, но слезы никак не переставали течь. Гроб стоит открытым, его закроют перед тем, как понести. Чимин находится позади всей родни, пытается не смотреть на его лицо, наконец такое умиротворенное. Он прощается с ним в мыслях, вспоминает все самые яркие моменты их дружбы, часто несчастливые, но именно они сплотили их. Когда он несет гроб, идя впереди и видя место погребения, охваченное полукругом людей в темных одеждах, он может думать только о том, что он наконец счастлив. Ботинки тонут в грязи, но Чимину наплевать, он лишь крепче сжимает мокрую ручку гроба и идет дальше, приближаясь к точке отпущения. Да, как точка невозврата, только тут он должен будет оставить свои чувства. Церемония проходит в глухой дымке. Чимин не слушает, что мурчат люди вокруг, просто стоит на месте и желает поскорее уйти, сесть на скамейку там, где его никто не найдет, и, наконец, заплакать. Возможно, выкурить пару сигарет. Пачка впервые за очень долгое время лежит у него во внутреннем кармане пиджака, совсем не тронутая, только пленка снята. Дым терпкий и неприятный, режет, попадая в нос, заставляя кашлять. Чимину кажется, что его сейчас стошнит, но в то же время давно забытый привычный вкус табака ложится на язык, вызывая слюноотделение. Он затягивается сильнее положенного для человека, который в последний раз курил больше десяти лет назад, и дым в легких душит его. Голова кружится от недостатка кислорода, и Чимин прекрасно знает, что уже вечером ему будет очень плохо. Но, возможно, головная боль от никотина лучше, чем разъедающая изнутри скорбь. Телефон тихо вибрирует в кармане. Чимин сначала не обращает внимания, но на втором звонке приходится взять трубку: только один человек звонит ему больше, чем один раз. — Чимин-а, ты где? Я приехал забрать тебя. — Хосоки-хен, — Чимин роняет недокуренную сигарету, тушит ее каблуком и быстро выходит к дороге, высматривая знакомую машину. Хосок знает, где проходят похороны, Чимин сказал ему, но он не думал, что тот приедет за ним. Но вот автомобиль выезжает из-за поворота, Хосок паркуется и открывает дверь пассажирского сидения, приглашая Чимина внутрь. Чимин быстро залезает в салон и сразу кидается на Хосока, рыдая и обнимая его. Хосок только крепче обнимает в ответ.