Love actually, bitch

Мирон, Слава. Москва, канун Нового года.

      Деловой центр, в котором Мирон давал интервью очередному “молодому и независимому ”, находился в красивом месте. Парк через дорогу светился и переливался всевозможной иллюминацией, дети кувыркались в сугробах, люди никуда не спешили, фоткались на фоне елочек, и никто не истерил из-за приближения праздника. А ведь стоило выйти из здания через центральный вход, все, пиздец. Там вереница машин, то и дело сигналящих из-за невозможности заехать на парковку, там хаос и суета, не приятная и веселая, а раздраженная, злая. Горящие дедлайны, сроки, заказы, клиенты, не получающие к Новому Году обещанное, начальство, съебывающее в теплые страны и оставляющее сотрудников самих бодаться с проблемами.       Обычно Мирону нравились праздники. Но не в этом году. Москва заебала. Хотелось в Лондон, Берлин, Лиссабон, да куда угодно, только подальше. И “подальше” ждало своего часа, лежало билетами на двоих и бронью отеля в плотном конверте. Только вот не дождалось, а разбилось о равнодушное сообщение, пришедшее три часа назад. “Улетела в Рим с Костей. Вещи заберу потом”. Можно было, конечно, полететь и одному, но отель выбирал не Мирон, страну тоже, а искать что-то годное сейчас, в самый разгар новогоднего дурдома, выглядело той еще задачкой. Так что, решив не создавать себе лишних проблем, он купил билет до Питера, позвонил Рудбою и попросил встретить. Тот не задал ни одного вопроса, не спросил, что случилось с жаркой страной и жарким романом, не предложил взять такси, не напомнил, что существует Сапсан вместо самолета. Просто попросил скинуть номер рейса и точное время прилета.       Нельзя сказать, что вот такой разрыв с помощью смс разбил Мирону сердце, нет. Обидно, неприятно, да и жаль потраченного времени. Как обычно, в общем-то. В ответ он кинул равнодушное “ок”, потому что… ну а что еще надо писать в таких случаях? К тому же такие разрывы всегда удобней и проще, чем выяснение отношений, скандалы и выматывающие попытки начать все с чистого листа. Почему-то часовое интервью с наглым въедливым журналистом вывело из себя намного сильней, чем конец романа длиной в два года.       Слава, кажется, и сам пытался в музыку несколько лет назад, но у него ничего не вышло. Поэтому и занялся тем, что получалось лучше, – критикой других. Он сейчас был на какой-то невероятной волне популярности, высказывал свое ценное мнение по любому поводу, звал к себе самых противоречивых и известных. И Мирона, конечно же, звал. Долго. Упорно. Без особых успехов. Потому что Мирону нечего было сказать людям сверх того, что он говорил у себя в твитере, если честно. Рассуждать о политике? О женщинах? О судьбе рэпа? Нахуй. Смотрел видео Гнойного, конечно, но давать интервью не хотел принципиально. А потом у Мирона случился альбом, который должен выйти в феврале. Наконец-то. Впервые за пять лет. Выстраданный, сложный, не очень любимый. Так что Илья настоял, уговорил. Мол, мало ли, как пойдут продажи, всегда нужно соломку стелить. Интервью с Гнойным наделает много шума, почти наверняка побьет рекорды по просмотрам и выведет новый альбом в топ айтюнса, даже если там будет откровенное дерьмо. Мирону, когда он впервые услышал все эти доводы от Ильи, хотелось спросить: неужели ты настолько в меня не веришь? Но он только обреченно кивнул и согласился. Потому что и сам в себя и свое детище не очень-то верил.       Сначала, когда они только-только встретились, Слава Мирону даже понравился. Умный, ироничный, нарочито ленивый и расслабленный, он притягивал к себе внимание. Много и часто улыбался, смешно и остроумно шутил, вел себя как человек, знающий, чего хочет от жизни и себя самого. У Мирона даже мелькнула мыслишка после интервью позвать его выпить чего-нибудь, раз уж поездка отменилась. Слава не был его типажом, хотя мужчинами он тоже частенько увлекался, но понравился чем-то, зацепил. Эмоциональностью и жаждой жизни, наверное. Тем, чего Мирону очень не хватало в последнее время.       Но все эти мысли – про возможность продолжения вечера – испарились буквально через три минуты после того, как началось интервью и включилась камера. Славы больше не было. Был Гнойный – ехидный, жесткий, беспощадно честный. Он задавал Мирону те вопросы, за которые в приличном обществе можно получить по ебалу. Он спрашивал о том, о чем даже лучшие друзья не спрашивают. Он лез туда, куда Мирон и сам себе лезть запрещал. Когда Гнойный приступил к обсуждению альбома, демку которого ему, конечно же, скинули заранее, интервью стало просто невыносимым. Слушая про вторичность и лишнюю надуманность, про банальщину и громоздкие рифмы, Мирон даже возразить ничего не мог, потому что в глубине души был согласен во всем. Он не любил этот альбом, не хотел его писать, не видел в нем необходимости, но сдался, не настоял на своем. И именно поэтому кивал, вяло отбривал грубые ядовитые фразочки, зевал и даже не пытался спорить и отстаивать свою работу. Мирону было прекрасно видно, как Гнойный злился по-настоящему, потому что ждал от него совершенно другого. Не пассивной скуки и согласия, уж точно. Сквозь маску жесткого журналиста с каждым словом все больше и больше проглядывал обычный разочарованный человек с неоправдавшимися ожиданиями. Ему, вот этому Славе, стоило, пожалуй, рассмеяться в лицо и объяснить, что он, Мирон, ничего ему не обещал, ничего ему не должен. Даже если при знакомстве они оба сжимали руки друг друга намного дольше, чем того требует обычное рукопожатие.       Сейчас, затягиваясь сигаретой в совершенно не предназначенном для курения месте, Мирон чувствовал странное удовлетворение. И от того, что сумел вывести Гнойного из себя, хотя тот и держал лицо до последнего. И от того, что услышал от другого человека собственные мысли насчет альбома, пусть и высказанные не очень-то корректным образом. Илья звонил уже раз пять, Женя – дважды. Но разговаривать с ними не хотелось. Может, хоть сейчас они смогут взглянуть на Мирона и его последнюю работу трезво, без любви и слепой веры. Взглянуть не как друзья, а как директор и менеджер, блядь.       Максимум через час нужно выдвигаться в аэропорт. Даже с учетом того, что Шереметьево отсюда находилось не слишком далеко (по московским меркам, конечно же), предпраздничный ад на дорогах просто не даст добраться быстро. В Питерской квартире есть все необходимое на первое время, так что Мирон даже не собирался заезжать за вещами. Там все еще пахло чужой уже женщиной, там все еще лежали ее тряпки, косметика, обувь в диких количествах. Не хотелось все это видеть.       Дав себе еще полчасика и пообещав, что потом обязательно найдется и попросит Илью отвезти его в аэропорт, Мирон затушил сигарету о пушистый сугроб, растер окурок о каменную колонну. Нецивилизованно, невоспитанно, да и похуй. Еще пару-тройку лет назад ему срать было на все эти правила и приличия, так зачем сейчас выебываться? Он вообще тогда был честней, откровенней. И талантливей, да.       За спиной хлопнула дверь, и вдруг сильно запахло кофе. Мирон сразу решил, что это Женечка его все же выследила да принесла свой правильный слабенький кофе с молоком и заменителем сахара. Но, обернувшись, Мирон Женечку не нашел. Зато нашел Славу с картонной подставкой для кофе, заставленной стаканами. – Не знал, какой ты пьешь. Взял разного.       На Славу – или Гнойного – никакой обиды не было. За те годы, что Мирону не удавалось написать ничего толкового, он уже привык к людям, которые чего-то от него ждут, а потом пылко и страстно ненавидят. Воротить нос от кофе не хотелось: пусть здесь и не питерский пиздец с погодой, но руки на легком морозце начали леденеть. Мирон подошел к Славе, заглянул в один стакан, в другой, вылил эспрессо в капучино, сыпанул сахара из пакетика и отпил. Охуенно. Слишком крепко и слишком сладко, но как же вкусно, а. – Это вместо извинений? Прости, это всего лишь работа, ничего личного, без обид, бла-бла? – Да нет. – Слава хохотнул, забрал один из оставшихся стаканов, тоже смешал его с содержимым другого. – Какое уж тут “ничего личного”? Ты мне этим говном в душу плюнул. Я тебя так ждал, вот, думаю, наконец-то! Столько писал, столько готовил! Там же шедевр! А тут… Хуйня у тебя, а не альбом, Мирон Яныч. – Знаю. – Так зачем на релиз согласился?       Мирон только плечами пожал. Этот Слава не был кем-то, заслуживающим объяснений и оправданий, наверное, но и посылать его не хотелось почему-то. В кармане завибрировал телефон, но Мирон даже доставать не стал, сбросил, не глядя. А Слава вдруг психанул. Кинул картонку с кофе на припорошенную лестницу. Один из стаканов открылся, и на снегу тут же растеклось некрасивое темное пятно. Мирон попытался придумать, на что оно похоже, но теста Роршаха не вышло: кроме грязной лужицы ничего разглядеть не удалось. Зато удалось услышать про себя много нового. Если до этого он думал, что на интервью Гнойный не деликатничал, то сейчас тот окончательно перестал себя контролировать. Придвинулся непозволительно близко, навис, пользуясь своим выдающимся ростом, и начал высказывать Мирону, видимо, все наболевшее.       Сначала это было чуточку обидно, потом стало смешно. А под конец, когда Слава начал перечислять все проебы “великого Оксимирона”, кажется, по третьему кругу, Мирон понял, что не хочет в Питер. Понял, что ему явно не хватает в жизни таких людей – которые вываливают ему на голову свое мнение и которые вторгаются в личное пространство, не спрашивая разрешения. Такого Славу вдруг захотелось до покалывания в кончиках пальцев и до горячей щекотки в животе. Нахуй Питер. – Нет никого страшней, чем фанат, разочарованный в своем кумире, да? – Мирон оборвал чужую речь на полуслове. Слава тяжело дышал, облизывал губы и смешно морщил кончик носа. – Типа того. Я, может, из-за тебя во все это и вписался. – В свою блогерскую журналистику? Я-то тут причем?       Слава заметно стушевался. Растер раскрасневшееся лицо ладонью, и Мирон внезапно заметил, какие у него красивые широкие скулы, какие глаза интересные, раскосые и яркие. Вроде общались больше часа, лицом к лицу, а заметил только сейчас. – Да блядь. Несколько лет назад я писал свое. Рэпчик. Для себя и для узкой тусовки. И понимал прекрасно, что мой андер тебе никогда нахуй не сдастся. Что ты меня никогда не заметишь. Пошел другим путем. – Даже так? – Даже так.       В парке через дорогу громко заорал ребенок, следом сразу же другой. Слава вздрогнул, перевел взгляд куда-то Мирону за плечо, потом и вовсе зажмурился на долгие секунды. Он что-то думал про себя, решал нечто важное. Не надо было быть гением, чтобы это понять. Мирону даже показалось, что все, момент упущен. Что Слава сейчас развернется и уйдет переваривать свое разочарование в кумире наедине, но тот все же отмер, открыл глаза. – Когда ты согласился на интервью, я порвал со своей девчонкой. Просто… бам! И все. Три года в пизду. А ведь у меня уже колечко прикуплено было, прикинь?       От фанатов надо держаться подальше. Это Мирон усвоил давно. Мило улыбаться, давать автографы, отвечать иногда в твиттере, изредка соглашаться на фото. Но не подпускать близко, не выслушивать истории их одержимости, влюбленности и всего остального. Это было против правил, это было бессмысленно. И это могло быть опасно. Как здорово, что сегодня Мирону стало поебать на все правила, доводы разума и возможные риски. – Так ты из тех фанаток, которые не только разочаровываются, но и дрочат на кумиров? Да, Слав? – Иди-ка нахуй, а? – Долго мечтал это сказать? – Очень.       Славе шла такая улыбка, мягкая, хитрая, отражающаяся в глазах. Он, наверное, чувствовал себя не очень-то в своей тарелке, после таких-то признаний, но старался не показывать, так и смотрел на Мирона сверху вниз, но совершенно не высокомерно. – А меня вот сегодня дева моя бросила. Смс мне написала, что сваливает с другим мужиком в Рим. – Наверное, альбом твой послушала.       Мирон громко заржал, неожиданно сам для себя, и почувствовал, как его захлестывает глупым, совершенно неуместным предвкушением праздника. А у Славы подрагивали губы. Казалось, он сам не верил в происходящее, сам не верил, что его все еще нахуй не послали. Что с ним разговаривали, что его слушали, да еще и над шутками смеялись. – Вряд ли. – С трудом успокоившись и отдышавшись, Мирон достал телефон и кинул короткое сообщение Илье. – Ей похуй на мою музыку и мой альбом. – Непохоже, что ты сильно расстроен. – Мирон не ответил. Жестом предложил Славе сигарету, а когда тот отрицательно мотнул головой, закурил сам. – Зато похоже, что мы оба жалкие одинокие мужики, оставшиеся без каких-то планов на праздники. – И мы оба ненавидим мой альбом! – Значит, будет, о чем поговорить. – Зовешь меня встречать с собой Новый год? – Любоваться на Славу, которого раздирают противоречия, оказалось приятно. Мирон понятия не имел, что он там себе думал, о чем спорил с собой и в чем убеждал, но уже знал, какой будет ответ. – Вроде того. – Вроде того? – Да. Зову. – Слава не сказал, почти выдохнул. И сразу как-то успокоился, улыбнулся уверенно и нагловато, отчего у Мирона сердце с ритма сбилось. – Правда, хата у меня не огонь. У друга пока живу, не нашел новую еще. – У друга? – Его нет сейчас, только после праздников вернется.       Мирон сделал вид, что задумался, а потом стал медленно, тщательно расправлять Славе мех на капюшоне, стряхивать редкие снежинки с плеч, разглаживать несуществующие складки на куртке. Слышал, как чужое дыхание сбивается. Видел, как легонько розовеют острые скулы. Слава, бедняга, даже дышать боялся, только моргал часто-часто и губы облизывал. А потом перехватил левую руку Мирона где-то недалеко от своего громко стучащего сердца и легонько сжал. – Ну раз только после праздников, то поехали, что ли?       Слава кивнул, провел своими прохладными пальцами Мирону по костяшкам, скользнул дальше под манжет куртки и тихо сказал “поехали”. И стало как-то не до провального альбома и провального интервью, не до опустевшей квартиры и неустроенной жизни. Новый год же? Когда, если не сейчас, совершать глупые необдуманные поступки, правда?