Love actually, bitch

Охра, human!Гриша. Питер, канун Нового года.

      Праздники Охра не любил. Люди вели себя мерзко и глупо, радовались бессмысленным обещаниям в телике, вбухивали в бухло и подарки сумасшедшие бабки, а потом ныли, что жить не на что. А еще за выходные скапливалась тонна работы, которую можно было бы выполнять в нормальном, привычном темпе, но нет же: народу надо уйти в загулы под елки, чтобы потом с горящими задницами хвататься за все одновременно и жаловаться на цейтнот.       На стене жизнерадостно и раздражающе мелькали огоньки гирлянды, а за окном света белого не видно было из-за густой снежной пелены. Мести начало еще днем, а сейчас, к концу дежурной смены, стихия окончательно разгулялась. Евстигнеев еще раз с тоской окинул взглядом цветные переливающиеся лампочки и тяжело вздохнул. Отключить бы гирлянду к хренам, да как-то не хотелось хозяйничать на чужой территории. У него-то в кабинете никаких глупостей и елочек с мишурой не стояло, конечно, а вот приемный покой кто-то украсил от души и с размахом.       Телефон коротко брякнул сообщением. Ванька все не успокаивался, зазывал в бар после смены, но даже от одной мысли двинуть не домой, а в шумную компанию Охра скривился. Он и так-то не сильно жаловал людей. Пьяных, шумных, разгоряченных предвкушением праздника, – тем более. Тащиться несколько часов через пробки, чтобы потом зевать и с трудом удерживать вежливое выражение на лице? Нет, увольте.       Он нажал на кнопку, отвечающую за вызов пациента, и поправил маску. Не то чтобы очень уж боялся инфекций и живучего питерского гриппа, но так вероятность быть узнанным очередной фанаточкой своего не в меру популярного братца все же меньше. Сам он уже давно не видел между собой и Ванькой никакого сходства, даром, что близнецы: доктор Евстигнеев лет как семь не позволял себе красить волосы в дикие цвета и носить спортивные штаны с мотней до колена, например. А вот люди, не знающие, что у тогосамогорудбоя есть брат, периодически приставали.       От мыслей отвлек скрип открывающейся двери. В кабинет, припадая на левую ногу, зашел парень. Он по-хозяйски осмотрелся, задержался взглядом на Охре и заинтересованно приподнял брови. Потом проковылял до стула для пациентов и шлепнул на стол тонкую папку из регистратуры. Охра с тоской проследил грязные потеки от обуви на полу и подтянул к себе историю болезни. Светло Григорий Иванович, двадцать полных лет. – Здравствуйте. Что у вас? – А у вас?       Евстигнеев поднял на пациента взгляд. Парень был симпатичный, интересный такой. Круглолицый и с густой копной светло-рыжих, золотистых почти, волос. А еще с веснушками на носу, бледной кожей, нахальной улыбкой и круглыми желто-зелеными глазами. От улыбки у него обнажилась белая кромка зубов, мелких и ровненьких, а на левой щеке образовалась ямочка. Григорий Иванович явно внимание к своей персоне любил: под пристальным тяжелым взглядом не только не смутился, но и наоборот весь как-то расцвел. – А у меня двадцать шестой пациент. Так что если у вас все в порядке, освободите кабинет. Людям помощь нужна, а вы мое время тратите. – Эй, мне тоже нужна! Давай на “ты”? Я – Гриша! – Он протянул ладонь для рукопожатия, но Охра демонстративно уткнулся в историю болезни. – Рад за вас, Гриша. Так что с вами стряслось? Или дальше паясничать будете?       Гриша громко фыркнул, почти обиженно, но на вопросы отвечать начал. С крыши гаража спрыгнул, сам. Подумал, что будет весело, да и снега навалило за день до хрена, мягко падать. Весело, конечно, было. Сначала. Потом оказалось, что под снегом лежала битая бутылка, на которую пацан благополучно напоролся бедром. – Ходить сам могу, но больно – пизд… – Он вовремя заткнулся, но виноватым не выглядел совсем. – Вы же меня подштопаете, правда? А то у меня сегодня Ваня приезжает. Расстроится. И уши надерет. – Ваня? – Вопрос вырвался сам собой так быстро, что Евстигнеев даже среагировать не успел. – Ага. Опекун мой. Он в командировку летал, на праздники вернется, потом опять умчит, в Москву. – Гриша разулыбался еще шире. А Охра почему-то подумал, что тысячу лет уже не общался вот так с симпатичными парнями с ямочками и желто-зелеными глазами. – То есть бывший опекун. Так-то я уже совершеннолетний, и он мне скорей как старший брат. Но фамилию я Ванину себе взял. И отчество. – А у меня брат тоже Ваня. – Вот видите, доктор, как у нас много общего? – От мягкого мурлыкающего тона Евстигнееву вдруг стало жарко. А Гриша отошел к кушетке и начал раздеваться. Беззастенчиво, не стесняясь. Сначала скинул ботинки с бахилами, которые совсем не спасали от грязи и мокрого снега, а затем и джинсы принялся стягивать. Он постанывал сквозь зубы, видимо, порез беспокоил, но все равно улыбался и кидал на Охру хитрые взгляды.       Евстигнеев буквально силой себя заставил отвернуться и пойти к раковине. Пока мылил и вытирал руки, натягивал перчатки и сбрызгивал дезраствором, все никак не мог вспомнить, когда у него последний раз отношения нормальные были. Да что там отношения? Даже перепихи разовые на ум не приходили. Может, и стоит после смены выбраться куда-то? А то на пациентов уже засматриваться начал.       Хотя пациент был не против. Явно. Гриша успел не только стянуть штаны, но еще и на кушетке разлегся, вытянулся в полный рост. Лежал, потягивался и увлеченно разглядывал мерцающую на стене гирлянду. Охра пробежался взглядом по крепким длинным ногам, не тощим и кривым, а красивым, ладным. С плотными бедрами и рыжими густыми волосками. Вот тебе и дежурство в приемном покое под Новый Год, доктор. – Можно было не ложиться. – А вам что, жалко?       Евстигнеев решил не отвечать. Он отличный профессионал, хороший врач. И не будет капать слюной на жалкие провокации красивых рыжих мальчиков. Точно.       Порез оказался неглубоким, но рваным, неаккуратным. Зашивать и штопать там было нечего, но края стягивать и фиксировать все же пришлось. Пока дезинфицировал рану, Охра повторял про себя анальгетики на букву «М» в алфавитном порядке, чтобы хоть как-то отвлечься. Гриша отвлекаться от себя не позволял. Он громко протяжно вздыхал в ответ на каждое касание, ерзал и отстукивал пальцами какой-то веселенький ритм, иногда царапая поверхность кушетки. А Евстигнеев зачем-то успокаивающе провел по здоровому, целому бедру, когда все закончил. И сверху на стерильную повязку налепил детский пластырь с мордатым рыжим котом из личных запасов. Идиот. Непрофессиональный идиот со спермотоксикозом.       Уходить от Гриши оказалось тяжело. Охра призвал всю свою хваленую силу воли, чтобы заняться заполнением карточки, а не продолжить трогать и разглядывать бледные бедра. Хотя взгляд пациента на себе он все равно чувствовал, тяжелый такой, недовольный. – Пару дней будет беспокоить, но, если обрабатывать, согласно предписаниям, заживет быстро. Через неделю показаться участковому врачу по месту жительства. – Евстигнеев заглянул в календарь, высчитывая, какое это будет число, и, не сдержавшись, закатил глаза. Праздники, блядь. – А, нет, выходные же. Значит, шестого числа сюда подъезжайте. Я предупрежу. – К вам? – Нет, не ко мне. Я дежурный травматолог, а вам к терапевту, он назначение дальше даст. Гриша вдруг оказался рядом. Он вроде и устроился на стуле, но как-то так навалился на рабочий стол, что их с Охрой лица теперь разделяло сантиметров десять. – А если я хочу попасть к тебе? Придется снова с крыши прыгать?       Напротив Охры больше не сидел яркий кокетливый пацан. Теперь это был уверенный и пусть молодой еще, но мужчина, самовлюбленный и довольный жизнью, с умными глазами и упрямством, которое, казалось, потрогать можно. И каким Гриша нравился ему больше, Евстигнеев не знал. Чертова гирлянда отражалась в золотистой радужке, гипнотизируя и окончательно отключая мозг. – Вряд ли. У меня сегодня разовая акция в честь праздников. Почти благотворительность. А так я челюстно-лицевой хирург. Почти всегда платный. И очень дорогой. Так что ко мне – только если приземлишься в асфальт лицом. И если есть бабки. – Лицо жалко. – Согласен. Жалко. – Как и когда этот засранец умудрился втянуть Охру в свой бесцеремонный флирт? И на “тыканье” все-таки перейти заставил, блин. – Так что лечи свой порез, потом к терапевту. И не забудь сейчас в процедурную к сестре: укол от столбняка надо сделать. – А давай лучше ты? Не люблю медсестер. – А у меня рука тяжелая. – А я не против... Тяжелая рука иногда это очень даже неплохо.       Лицу под маской вдруг стало так жарко, что Евстигнеев мог представить, как она прямо на нем сейчас вспыхнет синим пламенем.       Звонок мобильного заставил вздрогнуть обоих, отрезвил. Гриша, так и не опуская взгляда, полез в карман толстовки и достал телефон. – Да, Вань... Угу… Нет. Все хорошо… Серьезно? А когда? Ну пиздееееец.       Охра не вслушивался в разговор. Он зачем-то представлял, как наглый Гриша мог бы разглядывать его хорошую, но скучную квартиру, лазать по книжным полкам и жаловаться на почти полное отсутствие зеркал, штор, новогодних украшений да и вообще – на все. Что нет мягких ковриков, подушечек, пледов. Что у нормальных людей есть рамочки, сувениры, какие-нибудь штуки, создающие уют. Почему-то Евстигнеев был уверен, что Гриша любит всякие мягкие комфортные кресла, безделушки и дешевый миленький хлам. Все эти мысли, конечно, были совершенно неуместны и недопустимы, но поделать с ними ничего не получалось.       Закончив разговор, Гриша сразу как-то скис, потускнел. И снова стал юным собой, только не задорным, а грустным. Охра уговаривал себя воспользоваться случаем, распрощаться с назойливым пациентом, но уже и сам понимал, что не сможет смолчать. – Что-то случилось? – Да. Ваня, скорее всего, не приедет сегодня. Не успел на рейс. Будет пробовать на следующий сесть. – Гриша спрятал телефон в карман, нахмурился. Но через секунду неуверенно улыбнулся. – Хотя так порез подживет немного, и можно попробовать ему не спалиться.       Евстигнеев кивнул, сам не зная зачем, еще раз пробежался глазами по рекомендациям. Гриша же успел и штаны обратно натянуть, и ботинки. Разговаривать было не о чем, но повисшая тишина отчего-то не казалась неловкой. Охра протянул карточку, и какое-то время они оба так и сидели, вцепившись в нее с разных сторон. – А в карточке указывают мобильный пациентов? - Гриша отпустил ее первым и даже подтолкнул обратно в сторону Охры. – Конечно. – Не хочешь себе переписать?       Это было неэтично. И глупо. И вообще. И скорей всего Евстигнеев пожалеет об этом примерно сразу, как только за Гришей закроется дверь. И у них разница почти десяток лет. И у Охры хреновый характер, тяжелая, но любимая работа, съедающая все свободное время. А у Гриши шило в заднице и любовь к самому себе, которая в кабинет не помещается. Доводов “против” было дохрена и больше. – Я заканчиваю через час. – Охра неловко кашлянул и опять уткнулся в карточку, но потом все-таки заставил себя поднять глаза. – Если никуда не спешишь, я могу… могу тебя подвезти.       Гриша, кажется, не ожидал. Распахнул глаза широко-широко, отчего они стали совсем уж круглыми, но радостно закивал. – Без проблем. Никуда не спешу. Абсолютно.       Похоже, он собрался ждать прямо тут, опять навалился на стол и оказался близко-близко, так, что Евстигнеев мог бы его бледные зимние веснушки пересчитать поштучно. Но взгляд Гриша отвел, поискал что-то глазами на столе, удовлетворенно хмыкнул. Охра почему-то даже не дернулся, когда увидел открытый маркер в сантиметрах от своего носа. Гриша что-то старательно малевал у него на маске, высунув кончик языка. А когда закончил, придвинулся еще ближе и вдруг лизнул Евстигнеева в щеку, мокро и размашисто, прямо над кромкой маски. – Ну все, я пошел. – Про укол не забудь.       Гриша на прощание легкомысленно махнул рукой и поковылял к выходу. Охра залип, засмотрелся. И задумался: всегда ли тот так задом виляет или порез так на походку повлиял. Или… Ладно, не надо об этом. Зеркала в кабинете, естественно, не было, поэтому Евстигнеев включил телефон, запустил фронталку и уставился на свое изображение. На маске обнаружилась неровно нарисованная клыкастая улыбка, то ли акулья пасть, то ли улыбка Чеширского кота. Выглядело странно, но Охре вдруг понравилось. Он сделал снимок и кинул его Ваньке. И вдогонку отправил сообщение с просьбой посоветовать парочку интересных мест, куда можно на свидание сходить. Брат, скорей всего, выебет ему мозг расспросами, но без его помощи сейчас никак.       Надо было вызывать следующего пациента, но Евстигнеев почему-то тянул. Подошел к гирлянде и сменил режим моргания на более быстрый и задорный. Затем засмотрелся на подуспокоившийся снегопад за окном. Стекло было не очень чистое, в разводах и чьих-то отпечатках, но зато отражение свое в нем Охра видел отлично. Жутковатая, но по-своему веселая улыбка на маске казалась не нарисованной, а настоящей. Довольной и чуточку новогодней.