as above, so below

Арчи + Джагхед. Руки на моей шее.

      Трудно припомнить, всегда ли между ними было все так. Казалось, что раньше было проще, что раньше не нужно было вылавливать во взгляде вопросы, не нужно было притворяться, не нужно было горячим лбом прислоняться к прохладному стеклу холодильника с напитками на заправке, что на юго-западе штата. У Арчи горят щеки и пылает всё внутри так, будто он либо подхватил сильнейшую простуду, либо обгорел на солнце. Возможно, что всё отчасти правда, возможно, что это всё лишь его большое преувеличение, но дышать ему почти нечем, как и думать – кажется, что безумие играет в крестики нолики с его разумом, и результат едва ли говорит о победе второго.       Он понимает, что его мысли едва ли должны быть сейчас о чём-то, что не касается Хирома Лоджа, но он не может ничего поделать с собой – фраза, брошенная Глэдис невзначай, испепеляет его уже сутки.       Все слишком запутанно, слишком эфемерно, слишком мыльно – он смотрит словно через грязное, плохо промытое стекло на Джагхеда и задыхается от нехватки воздуха, будто что-то давит на его горло. Будто рука самой Глэдис Джонс давит на его горло, вырывая из легких последний воздух.       Я рада, что вы, наконец, вместе. Наконец? А они должны были?       Мурашки раскатом грома проносятся по влажной от жары спине, и Эндрюс, наконец, отлипает от своего спасительного угла с прохладой и мерным дребезжанием генератора. Они могли бы быть вместе, конечно могли бы, но едва ли будут. Блондинка с туго затянутым хвостиком на затылке все равно маячит где-то здесь, все еще привязывает себя к Джонсу. Брюнетка со жгучим взглядом всё ещё тенью следует за самим Арчи. Одна брошенная фраза женщины, которая давно уже не знает какими они стали, ничего не должна значить.       Он покидает магазин на заправке с парой бутылок содовой и пачкой жевательных конфет, улыбается фирменной, почти лучезарной улыбкой Джагу и заталкивает глубоко мысль о том, что хотел бы обсудить с ним это когда-нибудь.       В хостеле, где они останавливаются на ночлег, на потолке тени причудливых форм и звуки с улицы слышны так, будто стены в помещении картонные. Это тот еще клоповник, но с теми деньгами, что у них есть, они даже не думают жаловаться. Облупленная на стенах краска и разнотонный храп еще трех незнакомых людей почти с лихвой оправдывают цену.       Джаг носом утыкается в свою рубашку, накинутую поверх наволочки, и глядит из-под полуприкрытых век на спящего Эндрюса. Тот спит спокойно, а отсветы уличного фонаря путаются в его медных волосах. Это наводит на мысль, что смотреть, как Эндрюс спит, входит в привычку – вспоминается первая ночь после побега Арчи из тюрьмы, да и последующие, когда друзья не могли остаться на дежурство, и оставался сам Джонс, продумывающий следующий акт для игры и, как и сейчас, изредка бросающий взгляды на друга. Сейчас же кажется, будто все те события произошли не с ними, что прошло порядка нескольких лет с тех пор. Хотелось бы, чтобы так было.       Слабый раскат ночного грома, кажется, застревает в тонких стенах хостела, и Джаг недовольно хмурится на начинающуюся грозу. Звук первых капель дождя по крышам и подоконнику никогда не нравился Джагхеду – без особых на то причин, просто не нравился, просто добавлял огромный минус к настроению. Сейчас он действует на нервы, бьет слишком громко по черепной коробке и отвлекает то ли ото сна, то ли от мыслей. Его мысли об Арчи кажутся незаконченными и покалеченными, израненными, и их скорее хочется оставить, не касаться лишний раз, чтобы больно не делать. В какой-то степени Джагу стыдно за это: они вместе прошли через многое, они залатали дыры, которые были в их отношениях, они словно под кожей вновь друг у друга поселились. Они не могут сейчас вновь так нелепо рассыпаться.       Слова матери выжглись на внутренней стороне грудной клетки, они опалили кончик языка и пропитали собой все мысли. Они, будто кислота, разъедают Джага. Они смесь чего-то сокровенного и запретного, чего-то теперь абсурдного и такого потаенно-желанного. Слова, которые разрушают его на клеточном уровне, потому что могут быть оправданы, могут быть чистой правдой. Он даже не удивлен настолько, насколько мог бы удивиться – мать всегда видела его насквозь.       Вот только сейчас же эта мысль перебивается другой, очень бойкой, очень сильной. Мысль о Бетти посещает его впервые за несколько дней, и Джагхеду было бы стыдно за это, но он едва ли ощущает даже каплю стыда или вины. Мысль о Бетти душит, давит на трахею, будто чьи-то сильные руки сдавливают его горло. Совсем нет свободы, совсем нет воздуха, что можно было бы набрать в легкие. Они будто играют – гладят и дразнят и стискивают жестко, выдавливают воздух с влажным хрипом и диким кашлем.       Джаг вновь на всклокоченные волосы Арчи смотрит и понимает, что здесь кислорода тоже нет, что Эндрюс – жидкое расплавленное солнце, и, возможно, он тоже не позволит вдохнуть, что затопит своей золотистой концентрацией света. И Джагхед скрывать не станет, он, возможно, даже не будет против, лишь бы руки Бетти на его шее ослабли. Лишь бы им обоим перестали мешать сделать вдох.