Щелкунчик

«Молодость неопытна, а потому бесстрашна.» Гюго

В палате воцаряется тишина. Словно влюблённый, видящий в любых действиях возлюбленного намёки на взаимность, так и сломленный спортсмен видит во всем знаки, чтобы воспрять духом и пойти вперёд. Но представлять и мотивироваться всегда легче. Результат кроется в действиях, а не в словах и размышлениях. — Вы, наверно, пришли меня пожалеть? Мои слова были бы лукавством, будь это другой случай, другой день, день, до Того, как я перестала быть спортсменом, потому что жалость и Этери — несовместимые вещи. Жалость к себе убивает человека как личность — слова которые она говорит ученикам, но иногда мне кажется, она это напоминание делает и себе. Мои слова были бы даже обвинением к Этери, но не сегодня. Сейчас мне, действительно, кажется, что она поступает так из-за жалости. Потому что сломленного солдатика чинят, а разрушенного выкидывают. — Мари, нужно уметь различать любовь к себе и жалость. Её голос звучит как печать, как последняя инстанция. Её слова обкрадывают тебя и ты остаёшься ни с чем. Просто нечего сказать. Но эмоции берут вверх над разумом: — За что же мне любить себя? — Это тебя и разрушило Больше она не говорит ничего. Есть интонации, подчёркивающие слово. Она встает, берет свою верхнюю одежду и уходит. Стены палаты, как осиротевший ребёнок, смотрят на меня, ожидая какого-то ответа на её действие. Мысли в голове съедают друг друга, мне нужна пауза, я это понимаю. Чтобы перестать все время думать, нужно действовать. Я медленно снимаю с себя все трубочки, аппаратуры, которая измеряет пульс, давление и все остальное, в чем я не разбираюсь. Мне приходится прилагать немыслимые усилия, чтобы просто принять сидячее положение, четверной прыгнуть и то легче будет. Дальше я пытаюсь пошевелить ногами — никакой реакции. Но врачи говорят, что это из-за операции, мне заменили одну почку, то есть я скоро должна ходить. Руководствуясь этим, руками перетаскиваю ноги и осторожно пытаюсь встать на них. У меня не получается сделать даже один шаг, как я падаю. Успех — это преступление, за которое нужно платить дважды, в первый раз — по пути к вершине, во второй — после, когда достиг всего. В спорте падение всегда тяжелее, чем восход. Очутившись на полу, во мне просыпается зверь, который терпел все это время. Все эти операции, слова, что я не вернусь к спорту, слова о смерти мамы, о безумии, которое творится со мной, все это выливается в страшный крик, который заполняет всю комнату. Я начинаю безудержно плакать и бить кулаками об пол, я не знаю, откуда у меня столько сил. Мой плач превращается в какую-то мольбу, согнувшись в три погибели, какое-то отчаянное и унизительное прошение: — Пожалуйста, прекратите все. В комнате нет ни единой души, но я не знаю, почему именно эти слова вырываются из меня, я не знаю к кому они обращены и кто их воспримет. — Я не могу все это терпеть, умоляю. В комнату врывается молодая медсестра, она пытается поднять меня и успокоить, но все тщетно. Кажется, сейчас во мне моей боли больше, чем меня самой. — Прошу вас, умоляю, прекратите эту боль Когда заходит второй врач, он быстро бежит к лекарствам, одновременно успокаивая меня какими-то фразами, которые я не слышу, меня кое-как поднимают и доводят до кровати. Дальше тьма. Последняя мысль, которая у меня возникает — после каждой тьмы я вижу свет.

***

Обилие мыслей затуманивает разум, свет, который исходит от рациональности затмевается хаосом раздумий. Удивительно, сколько противоположных и враждующих мыслей помещается в маленькой голове. Сколько беспощадных битв испытывает в себе сердце и сколько ножей выдерживает спина. Падение — это неизвестность. Потому, что когда спортсмен ожидает спад — это ступень, а когда он внезапно, с первого места опускается на последнее, — это неизвестность. А неизвестность — это самое сложное в жизни. Если у человека есть ориентир, он может пройти любой путь.

***

Солнечные лучи прорезаются в палату сквозь большие деревья за окном. Я очень плохо сплю, это напоминает мне мои ночи, когда я голодала и ждала утра, чтобы побыстрее пойти покушать. Мне вкалывают снотворные и я вырубаюсь, но это больше похоже на выпады из реальности, нежели на сон. — Мари? Очень спокойный голос Даниила Марковича нарушает мою тишину. С таким хореографом, нам и психолог не нужен в команде. — Мне сказали, что ты вчера плохо вела себя, это правда? Он подходит ближе и садится. Спокойствие — это единственное слово, которым можно описать ощущения рядом с ним. Я пытаюсь искренне улыбнуться, но у меня это плохо получается. Мне хочется поблагодарить всех искренне, но внутренняя усталость просто изымает все мои физические силы. — Мари, я же всегда говорил тебе, травма — дело одной секунды, а восстановление — сотни и сотни. — Простите, что я подвела вас, Даниил Маркович. Мой голос дрожит, но все же, у меня получается сдержать слезы. Все говорят, что необходимо кататься для себя, но как кататься для себя, когда в тебя столько вложено. Столько заботы и работы от тренера. — Мари, ты ничего не должна нам. — Не надо этих слов, пожалуйста, меня уже тошнит от них. Полагаю, что освобождение от своих обязанностей позволяет мне быть немного фамильярной. — Мари, ты самая содержательная фигуристка, которую я встречал — Даниил Маркович, вы же знаете, я всегда говорила правду или молчала, думаю, я заслужила услышать правду в самый сложный период своей жизни, скажите, вы верите в меня? Он молчит.

***

Он молчит, затем задумчиво смотрит вдаль, улыбка сходит с его лица, не оставляя никакого следа, по крайней мере, честно. Честность — это самое горькое лекарство, но самое полезное. — Знаешь, Мари, когда мы приехали в больницу, увидели все твои диагнозы, прогнозы и заключения от врачей, я просто хотел убить себя, что я допустил такое. Я не мог поверить, что мы потеряли такую техничную фигуристку, все говорили, что ты умеешь только катать, но никак не играть программы, но я знал… Он берет паузу, ощущение, что он делает это, чтобы заполнить сундук надлежащими словами, его взгляд устремлён куда-то вдаль. — Я знал, что ты покажешь что-то от чего все будут в приятном шоке, но не знал когда. А потом это падение. Он внезапно переводит свой взгляд на меня, отчего у меня тело покрывается мурашками, я никогда не видела его таким серьёзным. — Я подошёл к Этери, после того, как она посетила тебя, чтобы понять, как нам объяснить ситуацию и как сказать, что двери в профессиональный спорт для тебя закрыты, но Он снова делает паузу, опять переводит взгляд и делает глубокий вдох — Даниил, она не сдастся, — это единственные слова, которые сказала мне Этери. И сейчас я понял, Мари, ты не могла играть программы, но ты можешь проживать их. И всю эту трагедию, которую ты пережила, мы воплотим на льду.

***

Время обеда, честно сказать, я не имею понятия, сколько я вешу, в палате нет зеркал, в окна пытаюсь не заглядывать и не мерить «пальцами обхват руки», пытаюсь не смотреть на своё тело, хотя оно все покрыто какими-то бинтами, трубами и пластырями. Мне кажется, эта проблема с едой будет жить в моей голове до конца жизни. Жаль, что нельзя собственноручно подойти к гильотине и оставить там голову, от которой проблем больше, нежели пользы. Дверь открывается. –Привет, Мари, пришла попрощаться Этери Георгиевна тихо входит в палату, кладёт верхнюю одежду и медленно садится. Тренерский штаб и так задержался здесь из-за меня, сегодня отлёт всей команды, честно сказать, это нагоняет на меня тоску, даже если учитывать, что больше это не моя команда. — Врачи сказали, что скоро переведут тебя в Москву. Этот факт очень радует меня, несмотря на то, что лицо мое не отражает никаких эмоций. В палате воцаряется тишина, которая накаляет обстановку, воздух становится тяжёл, звуки аппаратур — все громче. — Этери Георгиевна Мой дрожащий голос вводит меня в шок, есть вещи, которые не должны происходить, но когда они происходят, мы как-будто переходим на новую ступень жизни, что-то чего ещё не было в нашей жизни. Я поднимаю веки и ресницы, обрамляющие глаза, не в праве больше сдерживать слезы. Я плачу в первый раз перед тренером — Этери Георгиевна, я не хочу быть слабой. Кажется, мое сентиментальное и трогательное признание нисколько не вводит её в недоумение, она опускает взгляд, а потом уверенным голосом говорит: — Мари, слабость не в том, чтобы упасть. Тишина в палате заполняет пробелы в разговоре. Иногда так бывает, что безмолвие громче слов. — Легко быть красивым, когда природа наградила тебя красотой, легко быть щедрым, когда ты богат, добрым, когда ты счастлив и легко быть сильным, когда ты не встречал преград. То, что ты оказалась здесь, не говорит о твоей слабости, но если ты останешься здесь, тогда да. Можешь признать себя побеждённой. Я не нахожу, что ответить, вернее, я не хочу сейчас ничего говорить, кроме слов благодарности — Этери Георгиевна Я вытираю слезы — Спасибо Она берет свою верхнюю одежду и когда поднимает руки, чтобы надеть её, я замечаю длинный шрам, переходящий от нижней части спины к животу. А затем, такой же у себя. — Пока, Мари, ждём тебя в Москве.