Дом

Нельзя было сказать, что Маркус быстро засыпал здесь, но в конце дня он был измотан так, что работа на заводе показалась бы расслабляющим досугом. Общение с нестабильными, непредсказуемыми людьми давалось ему тяжело. Его мучила тревожность — это как долгое время слышать зловещую, волнующую музыку и не видеть, что происходит вокруг, потому что глаза закрыты. Вечером его напичкали лекарствами со странными названиями, после которых голова болела так, что он не смог даже спокойно стоять, и поэтому, когда его в конце концов завели в палату и выключили свет на отбой, Маркус чуть ли не завыл от наслаждения и счастья. Он заснул сложно, его мучили мысли о том, чтобы как-то поддержать Норт и, возможно, извиниться перед Саймоном. Хотя если к девушке Манфред питал исключительно положительные эмоции, то блондина он откровенно побаивался. Он не знал, верить ему или нет, и хотел ли он вообще влезать в его жизнь и делать ее, хоть и маленькой, но частью своей. Особенно учитывая, что им в более-менее тесном контакте придётся провести ещё очень и очень много времени. На завтраке он вновь подсел к Норт. Саймона нигде видно не было, и Маркус посчитал это добрым знаком. — В общем, вчера я поговорил с ним, — поделился мулат после пустой короткой беседы из разряда «привет, как ты?», которая в данной ситуации была вообще неуместной. — Ну, о том, что произошло, и все такое. — Да ну? — девушка водила пальцем по ободку кружки с выпитым до последней капли чаем и, казалось, совсем не была заинтересована в этом разговоре. — И чем он с тобой поделился? — Не знаю… всем? — Маркус отчаянно пытался обратить внимание Норт на себя, и спустя секунду наконец понял, как это сделать. — Мне очень жаль. Ну, насчёт того, что с тобой произошло. Девушка, кажется, даже перестала дышать. Она не моргала, не двигалась, её рука, тянущаяся к кончику густой косы, застыла на полпути. — Ты вообще думаешь, о чем говоришь? — начала она безумно тихо, и Маркус понял, что лучше бы она закатила истерику прямо здесь и сейчас. — Если бы я не была под успокоительным, я бы убила тебя сию секунду. — Прости, я… — Мне не нужны ни твоя жалость, ни снисхождение кого-то ещё. Это ясно? В особенности от такого побитого щенка, как Саймон. Или Даниэль. Даже не знаю, кто из них более жалок. — Стой, побитый щенок? — перебил девушку Маркус. — Что ты имеешь в виду? Норт зябко обняла себя за плечи. — Никто откровенно не говорит об этом. Но ходят слухи, что это происходит с Саймоном, причём с завидной регулярностью. Она сделала глубокий вдох и выдох и продолжила. — Мистер Элайджа Камски, владелец этой больницы, любит заезжать сюда иногда. Смотрит за порядком, выдаёт зарплаты… и ещё, если ему станет скучно, тушит о блондинчика сигареты или, например, ломает рёбра. Все, что ему захочется. Он считает, что это может помочь ему «очухаться». И, честно, даже Саймон кажется мне более адекватным, чем он и его боевая подруга — карга по имени Аманда, местный главврач. Это все слухи, но даже мне иногда кажется, что я слышу, как Саймон кричит о помощи. Может, конечно, это все самовнушение, потому что синяков на его теле вроде не видно. Маркус не знал, что на это ответить. Бояться за свою жизнь ему прежде не приходилось, однако сейчас воображение активно рисовало картинки, на которых кто-то душит его ночью подушкой, потому что считает бесперспективным пациентом, или накачивает наркотиками в качестве терапии. И он испугался. — Да, методы здесь не сахар, — подытожила Норт, вновь визуально вернувшись к нормальному, то есть безучастному, состоянию. — Даже тюрьма как-то гуманнее, — произнёс Маркус будто не своим голосом, и девушка, внезапно на секунду поникшая, молча согласилась. — Черт, — тихо выругался доктор Декарт, а потом повторил эту реплику снова и снова. — Народ, не видели тут мою зажигалку? Впрочем, никто на обеспокоенного доктора не отреагировал, и тогда Ричард обратился к Манфреду, сидящему без дела и даже не притронувшемуся к своей тарелке с уже холодной кашей. — Эй, Маркус, не сгоняешь наверх за зажигалкой? Она, скорее всего, где-нибудь на подоконниках. Тот чуть не рассмеялся вслух. — Вы посылаете меня? — спросил он, приподняв бровь, но все же встал из-за стола. — Давай пошустрее, Манфред, пока я готов отпустить тебя побродить по этим чудным коридорам одному. Я верю в твою относительную адекватность, плюс ко всему, на каждом этаже есть вахта с охранником и у нас тут нет ничего легковоспламеняющегося. Маркус не мог отказать в этой просьбе. Охранник третьего этажа, того, на котором жил Маркус, на своей вахте мирно спал, надвинув на глаза форменную кепку. Зажигалка нашлась здесь, на первом же подоконнике. Она представляла собой небольшой серебряный кубик и, похоже, была довольно дорогой. На задней стороне гравировка: «Гэвину от Тины». Разве врачам разрешено рыться в личных вещах пациентов? Да, очевидно, что для этих двоих закон не писан. Интересно, кто эта Тина? Судя по тому, что подарок дорогой, она явно близка Гэвину. Сестра? А может, любовница? Жена? В курсе ли она того, что сейчас он крутит «курортный роман» с одним из его лечащих врачей? Бессмысленные вопросы без ответов. Маркусу, в общем-то, было все равно и на Гэвина, и на его личную жизнь. Он хотел было уже спуститься, но вдруг слух уловил странный звук откуда-то из глубины коридора. Спустя несколько секунд он повторился, и Маркуса черт дернул пойти дальше и проверить, что происходит. И вдруг он услышал это. Битое стекло по бетонным стенам — так звучали чьи-то голоса, оповещающие о том, что прямо сейчас, когда все с этого этажа были на завтраке, здесь находился кто-то еще, кроме Маркуса и спящего охранника. Нет, не просто голоса. Вопли, душераздирающие, пронизывающие до костей, заставляющие цепенеть даже того, кто не имеет к этому никакого отношения. Саймон ничего не значил для Маркуса, но в тот момент ему больше всего на свете хотелось его спасти. Потому что эти крики принадлежали ему. — Меня. Зовут. Даниэль! — отголосок удара за намертво запертой дверью гулким эхом ударил по барабанным перепонкам, и Маркус буквально вцепился в стену, за которой прячется, чтобы не сорваться и не побежать на помощь беспомощному Саймону. Или Даниэлю. Голова Маркуса трещит, и он сам будто ходит по тонкому льду. — Ещё попытка. Как тебя зовут? — определённо тот же голос, который он слышал, когда сидел в своей камере двое суток подряд. Камски, подсказывает подсознание. Маркус чувствовал, как голова идёт кругом. Он боялся того, что Саймон ответит дальше. — Д… Даниэль, — уже не так уверенно (или обессилено?) ответил блондин. Чертов идиот. Он уже не кричал. Кряхтел, стонал, умолял прекратить, но не кричал. Десятью процентами своего нутра Маркус злорадствовал. Ещё десятью — радовался, что его вопль прекратился. Остальные восемьдесят процентов стремились к нему. — Твоё имя? — Маркус представил, как на этих словах Камски поднимает голову Саймона за волосы, заставляя взглянуть на себя. Манфред слышал, как тот задыхался от рыданий. Или от пальцев на горле — тоже как вариант. И на этот раз Маркус не беспокоился о том, что именно ответит Саймон. Он боялся, что блондин больше ничего не ответит. — С-саймон. Меня зовут Саймон, — прокряхтел мужчина. Слава богу! — Хорошо, Саймон, — голос Элайджи спокойный и размеренный, словно журчание тихой речки. Почти ласковый. — Сегодня всё прошло быстрее, чем в прошлый раз. Даниэль, похоже, сбавляет обороты! Пока что мы закончили. Отдыхай. И Маркус юркнул в открытую подсобку со старыми матрасами прежде, чем его заметил бы Великий и Ужасный, и стук каблуков его чистых лакированных ботинок напоминал те самые удары.