Дом

— Маркус… Сквозь сонную дымку Манфред слышал чей-то голос. Хрипловатый, уставший, но явно желающий его разбудить. — Эй, Маркус… — он почувствовал, как кто-то треплет его за плечо. — Что ты тут забыл? Открывать глаза совершенно не хотелось. Но пришлось. Яркий свет длинной белой лампы закрывало взволнованное лицо Саймона, который сидел на койке Маркуса и похлопывал его по щекам. — Эй, эй, привет, — произнёс блондин и тут же приложил руку ко лбу Манфреда, измеряя температуру. — Ты как? В эту же секунду мулат вновь зажмурил глаза. В голову стреляло, она болела и кружилась. В горле стоял ком, он чувствовал приступы тошноты. Ему до смерти хотелось пить и он не знал, который сейчас час и где он. — Нормально, — ответил тот, подняв корпус с кровати. Встать пока сил не было. — Какого хрена ты тут делаешь? — спросил Саймон, уже заметно успокоившийся, увидев Манфреда в сознании. Тот лишь приоткрыл один глаз, продолжая от боли жмурить второй. — А «тут» — это где? — В лазарете. Тебя, похоже, притащили ночью. Я и не слышал. — В последнее время меня мучила тревожность. Мне что-то вкололи, чтобы я успокоился, но видимо, лекарство не совсем мне подходит, — соврал Маркус. Только сейчас он заметил, что Саймон старается глубоко не дышать, и делает вдохи редко, каждый раз чуть морщась от боли. Манфред не знал, стоит ли упоминать имя Камски и сказать, что слышал, как Саймона били. Он вообще не особо представлял, что и как стоит говорить, чтобы не вызвать его негативную реакцию и Даниэля вместе с ней. С ним Манфреду сталкиваться ещё не приходилось, но он заочно пугал мулата. — Я знаю, ты сторонишься меня, — начал Саймон, упорно смотря куда угодно, только не в глаза Маркусу, — может, даже побаиваешься. Но я не враг тебе. И Даниэль тоже. Он бывает чересчур вспыльчивым, резким и нетерпеливым, но… Мы оба не сделаем тебе ничего плохого. Правда. Манфред недоверчиво посмотрел на блондина. — А ты можешь говорить за него? Тот в ответ усмехнулся. — Мы с ним живём буквально бок о бок уже много лет, я знаю его лучше всех. Честно говоря, улыбчивый Саймон, так просто говорящий о своём альтер эго и о том, что они оба не желают ему зла, изрядно успокоил Маркуса. Его все ещё напрягал и смущал тот факт, что помимо Саймона в его теле и голове жил кто-то ещё, но Манфред почувствовал, что мог бы с этим смириться. — Расскажи о себе, — попросил Маркус, подогнув ноги под себя и кулаком подперев подбородок. Голова болела, но эта боль была тупой, к которой, в целом, можно было привыкнуть. — Я почти ничего о тебе не знаю. — Мне нечего рассказать. — Не ври. Саймон нахмурился, словно стараясь вспомнить хоть что-то интересное в своей жизни. — Я родился и вырос в Детройте. Родителей у меня нет. Работал в закусочной, пока меня не уволили из-за Даниэля. Он приставал к посетительницам. Потом из-за него же я попал сюда. — Что произошло? — Он любит азартные игры, — Саймон пожал плечами. — Однажды он заложил все наши деньги — их было немного, около трехсот долларов, — и маленькую квартирку, больше похожую на комнату, в которой мы жили. И проиграл. Потом подкараулил того мужчину, которому он проиграл, когда тот был один, и зарезал. Думал закопать где-то труп, но не успел — его взяли с поличным. — Черт, Саймон, — Маркус сглотнул, — мне очень жаль. Тот слегка улыбнулся. — Я привык относиться к этому, как к данности. К тому же, тут не так уж и плохо. Даже если учесть, что меня, в общем-то, не лечат. Маркус вовремя заткнул рот. «Не смей упоминать Камски!» — вовсю горланило его подсознание. Манфред внезапно понял, что дело не только в непредсказуемой реакции. Он не хотел, чтобы Саймон лишний раз переживал то, что и без того преследует его. — А Даниэль? — Манфреду, почему-то хотелось узнать о них двоих побольше. — Когда он появился у тебя? Саймон задумался. — Я привык думать, что он со мной с рождения, но… — он нахмурился, — кажется, он начал проявлять себя лет с 14. Разумеется, изначально это были очень короткие промежутки. А потом по градации — все дольше и чаще. Сначала я был очень напуган, не понимал, что происходит. И рассказать никому не мог. Потом как-то привык. Он назвался Даниэлем, и сначала я не мог понять, почему. Но в детстве у меня был плюшевый медведь, которого я звал так же, и я догадался, что наши с ним сознания — одной природы. Что мы оба живём в этом теле в симбиозе, а мозг един для нас обоих и работает для двоих. — Удивительно, — с придыханием произнёс Маркус. Саймон лишь кивнул. — А ты? Что насчёт тебя? Маркус чуть не рассмеялся. — После твоей истории моя покажется сочинением второклассника. — Ты все равно расскажи. Мулат пожал плечами. — У меня тоже не было родителей до тех пор, пока не появился Карл Манфред. Он тогда был меценатом в нашем детском доме. Пришёл посмотреть, как у нас дела. Увидел меня. Стал появляться чаще. А потом забрал меня домой. Мне было лет пять, когда он отвёз меня в свой особняк и познакомил со своим сыном Лео, — на этих словах Маркус опустил голову. — Отношения у нас были так себе, но это было ожидаемо. Я не заострял на нем и наших конфликтах много внимания. Карл приобщил меня к искусству: я любил читать, много играл на фортепиано. Но больше всего мне нравилось рисовать. Карл любил говорить: «Ученик превзошёл учителя», но я ему не верил, — он покачал головой и слегка улыбнулся. — Видел бы ты, как он рисовал! Не могу сказать, что понимал все его картины, но они неизменно волновали меня, оказывали какое-то действие. И я раз за разом понимал, что Карл — самый удивительный человек на всём свете. Саймон понимающе кивнул. — А что было потом? — Когда Лео съехал, — тут Маркус глубоко вздохнул, — все покатилось по наклонной. Он подсел на что-то, не знаю, на что, и вместе с этим Карл потух. Он почти перестал радоваться и улыбаться, целыми днями сидел дома, даже рисование перестало быть для него отдушиной. Мы оба сильно переживали: Лео, все-таки, не был для меня чужим. Однажды у меня случился нервный срыв, и я сжёг все свои картины на заднем дворе. Ну, так получилось. И для меня это подействовало, как антистресс. Только огонь был для меня разгрузкой. Я сжёг все кухонные полотенца одно за другим, затем кисти, которыми раньше рисовал. Однажды я поджег занавески и чуть не спалил комнату, но вовремя очнулся и сам все потушил. А потом мне стало мало. — Маркус потёр глаза ладонями и продолжил: — Как-то раз Карлу нужно было быть на одном мероприятии. Он отобрал у меня все мои зажигалки, сказал, что мы разберёмся с моей проблемой позже. Но самостоятельно разобраться он не успел: я поджег его мастерскую спичками, которые были у нас на всякий случай, и о которых уже никто, кроме меня, не помнил. Огонь разгорелся быстро: все, что было в мастерской, отлично горело. Я не успел потушить огонь вовремя, и он пошёл дальше. Я не знал, что Лео был дома в тот день. Видимо, ему потребовались деньги, и он пришёл их попросить, но пока ждал Карла, заснул в своей спальне. Когда пожарные приехали, половина дома была в огне. Та, в которой и был Лео. И я до сих пор ненавижу себя за то, что не сумел тогда проявить стойкость и взять над собой контроль. Маркус судорожно выдохнул, а потом продолжил: — Лео не очень любил меня, как и я его, но это не отменяет того, что я был за все ему благодарен, ценил и уважал его. Я правда не знал, что он был дома тогда. Уверен, что смог бы справиться с собой, если бы знал, к чему все приведёт. Саймон положил руку на плечо Манфреду. — Прости, Маркус. Правда. Не стоило мне спрашивать. — Ну, я же спросил. Всё нормально. Оба погрузились в себя. Больше в этих стенах они не говорили.