Дом

Надежд больше не было. Это стало понятно сразу. После убийства — вернее, когда копы поймут, что это было именно убийство, — уже никто не будет церемониться с Маркусом и Саймоном. Если их поймают (а вероятность такого исхода росла с каждым днём, с каждым сделанным шагом, с каждым принятым решением, с каждым сказанным словом), никто, скорее всего, даже не постарается довести их до клиники, или хотя бы до суда — просто убьют на месте, оправдав это тем, что виновники оказывали сопротивление. Так пошло, правда? Было холодно. Куртки мёртвых людей, казалось, только этого холода прибавляли. И этот запах… Запах чужого человека, которого ты задушил, а потом сжёг собственными руками. Маркусу казалось, что он никогда в жизни не сможет его забыть. Манфред не знал, что испытывал, — муки совести? Желание вернуть их обоих к жизни? Облегчение от того, что теперь около двух дней можно спать спокойно? Или его гложило то, с какой легкостью он принял это решение? О да, от этого он испытывал самые настоящие страдания. Близилась ночь. Окончание самого дерьмового дня в жизни. Но думая «скорее бы», Маркус сам себя одергивал — сон ничего не изменит. Дело не во дне. Дело в самом Манфреде и его поступках, которые изначально подразумевали собой защиту для того, кто в ней нуждался. «Благими намерениями вымощена дорога в ад» — так, вроде, говорится? В любом случае, земли под собой Маркус не чувствовал. Даниэль молчал. Либо он сам был погружён в свои мысли, либо ему просто было плевать. Маркус не знал, но ему, в общем-то, было все равно. Только бы Саймон скорее вернулся. Они шли, не останавливаясь, несколько часов. Вода закончилась уже давно. Вся имевшаяся в запасе еда была поглощена в два счета. Оставалось только гадать, сколько они ещё смогут прожить до того, как умрут от голода, обезвоживания, переохлаждения, какой-нибудь заразы, от которой в аптечке не найдётся лекарств, или просто от удара, запнувшись о какой-нибудь торчащий из-под мерзлой земли корень. Если не брать в расчёт пулю из табельного оружия какого-нибудь полицейского из местного захолустья. Физические силы заканчивались, ментальные ресурсы тоже были на исходе. — Я, кажется, вижу какую-то хижину, — произнёс блондин, вглядываясь куда-то вдаль. — Да, метров пятьдесят отсюда. И несмотря на истощение, они оба быстро двинулись вперёд. Хижина — вернее то, что от неё осталось, — представляла собой хилое шаткое сооружение из полупрогнивших темных досок. Куски стен и потолка кое-где отсутствовали вовсе, внутри было холодно и сыро, а ещё очень грязно. Повсюду валялись какие-то страницы из книг, обломки кукол, старая порванная одежда и маленький, слегка подгоревший «Новый Завет» на столе. Маркус открыл книжечку где-то посередине, и на приклеенном стикере прочитал: «От Матфея, 11:28. Придите ко Мне, все страждущие и обременённые, и Я успокою вас.» Да уж, мрачновато. Тут даже имелось что-то вроде печки. Правда, дров в такое время года достать было негде, а угли, находившиеся в ней, уже давно отсырели. Ну, хоть крыша была. Почти целая. Все лучше, чем спать под открытым небом у всех на виду. — О боже мой, — вдруг с широкой улыбкой произнёс Даниэль, копошась в рюкзаке, а затем достав из него коробок спичек и помятую полупустую пачку сигарет. Тут же он чиркнул головкой спички о ребро коробка, поднёс огонёк к сигарете, зажатой между губами, поджег ее и сделал глубокую затяжку, прикрыв глаза от наслаждения. — Не курил с того самого дня, как меня задержали, — сказал он, выпуская из своего рта едкий сигаретный дым. — А, нет, постой. Однажды Ричард пронёс мне в палату сигарет. Ему потом знатно досталось. — Не знал, что ты куришь, — Маркус присел на шаткий стул. — Вернее, не знал, что Саймон курит. — Он не курит, — Даниэль стряхнул пепел куда-то в сторону. — Он вообще дым терпеть не может. Неженка. Очередная сладкая возможность его позлить. Ты будешь? Маркус поморщился. — Не курю. И тоже ненавижу дым. — Как жаль, что мне все равно, правда? — блондин пожал плечами. — Теперь я понял, почему вы ещё не потрахались. Вы оба такие невинные. — Вот это уже точно не твоё дело, — резко, даже неожиданно для себя самого, ответил Маркус, метнув озлобленный взгляд на Даниэля. Тот даже бровью не повёл — лишь пожал плечами. — Просто пошутил. В комнате повисло молчание. Слышны были лишь крики редких птиц и звуки дыхания Даниэля, когда тот выпускал изо рта дым, который отзывался у Маркуса горчинкой во рту. За окном — то есть, за дырой в стене, — стало совсем темно. — Я жутко хочу спать, а ты? — произнёс Маркус, и прежде, чем успел сказать что-то ещё, блондин его перебил. — Ложись на кушетку. Я лягу на полу. Сил спорить не было. Кушеткой это сооружение назвать было сложно. Две длинные гладкие доски на четырёх невысоких ножках — это, скорее, было похоже на скамью, чем на спальное место. Где-то в углу нашлась пара старых одеял и один потрёпанный матрас, на котором расположился Даниэль. Никаких пожеланий доброй ночи, никаких «до завтра», даже банального «пока» не было. Маркус чувствовал в Даниэле определённую опору, но с ним было одиноко и тоскливо. Саймон бы улыбнулся. Спросил о чем-нибудь. Если бы набрался смелости, то положил бы голову на плечо. Манфред до этого момента не понимал, насколько ему был важен этот контакт. Глупо, правда? Время шло, а Даниэль, лёжа на тонком гнилом матрасе на холодном полу, продолжал замерзать. Из его рта шёл пар, он подрагивал и пытался натянуть одеяло ещё сильнее, чтобы хоть как-то спастись от этой мерзлоты. — Ты можешь лечь рядом, — сам не веря тому, что говорит, произнёс Маркус. — Тут хватит места на двоих, если потеснимся. Блондин хмыкнул. — Иди к черту, Манфред. Меня скоро от тебя уже тошнить начнёт, ей-богу. На самом деле Маркус не особенно беспокоился о Даниэле. Но они с Саймоном делили одно тело на двоих, поэтому нельзя было допустить, чтобы это самое тело замерзло. — Послушай, Сай-… Даниэль, — Маркус тут же поспешил исправиться, зная, как собеседнику не нравится, когда его путают с его альтер эго. — Я понимаю, что ты чувствуешь напряжение, находясь со мной, и что я тебе не нравлюсь. Это взаимно. Но поверь мне, это не повод мёрзнуть, засыпая в доме, у которого даже почти нет стен. Как минимум, это непрактично, а как максимум — глупо. Не услышав ответа, он, с ухмылкой, добавил: — Обещаю, никаких приставаний, если тебя именно это беспокоит. — Ладно, — Даниэль без особых энтузиазма и радости уступил. Они оба водрузили старенький матрас на кушетку и улеглись буквально бок о бок. Даниэль придвинулся к Маркусу со спины ближе, почти вплотную, обнял его, при этом не переставая дрожать от холода, и прошептал куда-то ему в шею: — Не понимаю, что он в тебе нашёл. Ты реально невыносимый. Разом стало понятно, о ком речь. Маркус ощутимо напрягся. — А он что-то нашёл? Откуда ты знаешь? — спросил он тихо. Мулат не видел, но готов был ставить десятку на то, что Даниэль закатил глаза. — Ты слепой идиот, раз этого не замечаешь, — фыркнул тот. — Он — это я, а я — это он, и я знаю, что он что-то чувствует, глядя на тебя. Я слышу это в его мыслях. Маркус не нашёлся, что ему ответить. В голове было пусто. Сердце, тем не менее, отплясывало чечетку. — Ты вообще понимаешь, каково нам с ним уживаться в одном теле? — произнёс Даниэль бесстрастно. — Ты терпишь меня только потому, что тебе нужен Саймон. — Я не… — Не перебивай, — со злостью ответил он, а потом все так же, без лишних эмоций, продолжил: — Ты водишься со мной только из побуждений вернуть его назад, но ты вообще представляешь, что происходит со мной? Я будто умираю каждый раз, как Саймон возвращается к жизни — вернее, когда ты возвращаешь его к жизни, — но что, если побочное действие настоящей личности — это он, а не я? Я ведь чувствую себя живым, у меня есть эмоции, желания и чувства. Так почему его лечат от меня, а не меня — от него? Маркус почувствовал укол вины. Он действительно не понимал того, что происходит с Саймоном или Даниэлем, когда вместо одного у руля встаёт другой. И сомневался, что поймёт когда-нибудь. Все это вообще с трудом укладывалось в голове, особенно если думать об этом долго и часто. До этого момента у Манфреда такой возможности не было. — Прости меня, — тихо произнёс Маркус, и это именно то, что он имел в виду. — Забей, — просто ответил он, но, казалось, затаил дыхание. Маркус долго размышлял об этом, пытаясь осмыслить слова блондина. Ему было больно думать о том, что каждый раз при смене личности Саймон будто умирает, но тут его хотя бы ждут. Даниэля здесь ждать было некому. Маркус осознал, насколько эгоистично было нуждаться в Саймоне, при этом настойчиво отвергая другую его сторону. Мулат не знал, что конкретно чувствовал к ним обоим, но пока рассуждал о том, что ему теперь делать и как себя вести по отношению к Даниэлю, он почувствовал как блондин, уже спящий, крепко обвил руками его талию. И по тому, каким мягким, глубоким и спокойным стало дыхание, и как он доверительно положил голову на его плечо, Маркус понял: Саймон вернулся.

***

Новая клиника была слишком чужой. Наверное, из-за того, что помимо прежних подопечных Камски, тут были и другие люди. Больные, медперсонал, уборщики и прочие находились с людьми Элайджи в соотношении 60/40. И от этого было, мягко говоря, не по себе. Стены здесь, казалось, были пропитаны медикаментами, муками и безразличием. И хоть Ричарду приходилось покрывать некоторые тёмные делишки своего босса, эта больница, казалось, была на круг ада ниже, чем предыдущая. Но с этим ничего поделать было нельзя. Оставалось только сжать зубы — и тактично игнорировать зовы о помощи, чьи-то маниакальные приступы и нервные срывы. Пусть этим занимается кто-то другой. Все же, Ричард не зря метил в кресло главврача вместо Аманды. Она уже была пережитком прошлого. Лазарет здесь находился на третьем этаже, и в нем постоянно кто-то находился. То какая-нибудь медсестра флиртует с врачом, то Аманда, зачем-то, просматривала истории болезни, словно что-то выискивая, то больной, повредивший себе что-то в припадке, сидевший без дела и таращившийся в стену. Ричарду трудно было улучить момент, но он, все же, это сделал. Одиночных палат было всего две, и от обоих у него был ключ. Спасибо Аманде, любящей оставлять свой халат где ни попадя. Пара секунд — слепок готов. Ещё немного — точный дубликат был у Рича на руках. Руки его немного тряслись, когда он поворачивал ключ в замочной скважине. В первой палате никого не оказалось. А во второй был он. Ослабевший, истощенный, со впавшими скулами и огромными синяками под глазами, сгорбившись, сидел Гэвин. Прошло всего около недели с их последней встречи, но, казалось, что над ним измывались несколько месяцев. Ричард закусил губу. Рид повернул голову в его сторону. Его глаза были болезненно затуманены, улыбка была вымученной. Он смотрел на Декарта, но вместо него видел чертового ангела. Ричард подошёл и опустился перед ним на корточки. Легко коснулся его щеки. Гэвин, в свою очередь, вцепился в его руку, как утопающий за соломинку, глядя на него, как на свой последний шанс на выживание. Слова застряли в горле. Впрочем, что-то говорить уже было поздно. Один знакомый Ричарда из полиции уже вовсю расспрашивал его о Риде, не говоря ни о чем прямо, но слишком явно намекая на то, что каждый день Гэвина в этой относительной свободе может быть последним.