Дом

— Ты вообще понимаешь, что ты натворил? Кабинет Камски был обустроен неуютно. Белые голые стены с одним-единственным портретом за его спиной, шкаф с пустыми полками, чёрный деревянный стол с разбросанной документацией, коробки по углам — следствие внезапного, спешного переезда. Глаза его были холодны, и от этого льда вечно спокойному Ричарду было по-настоящему не по себе. Ещё более неуютно ему стало, когда Элайджа повторил свой вопрос, сразу после этого залпом осушив виски на два пальца в невысоком стакане. — Что вы имеете в виду? — спросил он нерешительно, изо всех сил стараясь не показывать своей неуверенности. Камски был зол, но проявлял эту злобу не так, как обычно. Он говорил тихо, вкрадчиво, и только слегка дрожащие пальцы, вновь открывающие стеклянный сосуд и наливающие в стакан янтарную жидкость, давали понять, что он в ярости. — Вас с Гэвином, — мужчина сложил руки на груди и приподнял бровь. — Нет-нет, не делай такое лицо. И не отрицай. Здесь тонкие стены, — желчно добавил он, давая понять, что имеет в виду совершенно не это. — Но… я не… — Помолчи лучше, — поморщился Камски, вновь опустошив содержимое стакана. — Ты уже нарушил все существующие нормы морали и этики. Если Рида не посадят и вашему мезальянсу не придет конец… Плакала твоя карьера. Я наведу вокруг тебя такую шумиху и распущу о тебе такие слухи, что тебя будут гнать вилами из каждого учреждения, занимающегося здравоохранением. Ты уволен, если ещё не понял. Ричард, к своему ужасу, не смог понять, что поразило и ударило по нему сильнее — разоблачение тайных влюблённых или красивая, широкая подпись Камски, выполненная лёгкой рукой, на документе с подтверждением об увольнении. — Нет, нет, нет, мистер Камски, — Ричард даже шагу не мог сделать в сторону босса, его всего будто парализовало. — Вы не можете этого сделать. Я же ваша правая рука, я… — Я уже сделал, — ледяным тоном ответил Элайджа.— Ты свободен. Скажи спасибо, что я не заявил на тебя в полицию. Ричард запустил руку в волосы, растрепав аккуратную прическу, и чуть ли не взвыл. В голове мелькали тысячи способов вернуть все обратно, но не один не подходил, или был слишком губителен. Шесть лет упорной работы — Декарт не мог перечеркнуть это одним ошибочным помешательством. И тогда ему в голову пришла идея. — Вы сказали: «Если Рида не посадят», так? — спросил он, быстро присаживаясь на стул перед столом Камски. Тот устало поднял на него глаза, но Ричард останавливаться не собирался. — То есть, если я помогу следствию посадить его, то смогу остаться? — Как ты можешь помочь? — Элайджа потёр глаза руками. — Психологическую оценку тебе сделать во время судебного разбирательства не дадут — это конфликт интересов. — Да, но я проводил эти тесты в течение всего периода реабилитации, и могу анонимно передать их в полицию. Прокурор использует это в качестве улик, и тогда стороне защиты будет не отвертеться. Камски поднял голову и заинтересовано взглянул на блещущего энергией и амбициями врача. — Ты умный парень, Ричард. Так и быть — если он сядет, ты сможешь остаться, — уступил он, заставив Ричарда шумно и облегченно выдохнуть. — И если ты дашь слово, что больше я о таких непрофессиональных выкрутасах не услышу. Кому, как не Элайдже, знать, что это значит, правда? — Больше такого не повторится, — пообещал он и спешно добавил: — Есть ещё кое-что. Возможно, это тоже можно считать уликой. С этими словами он выудил из своего кармана старый диктофон и положил его на стол, нажав на кнопку сверху и включив одну-единственную сделанную на нем запись.

***

— Нам нельзя оставаться надолго в одном месте, — произнёс Саймон, сидя за столом и подперев голову рукой. — Иначе нас легче будет найти. Маркус сел рядом с ним, плотно сжал губы и ничего не ответил. Почему-то ему вдруг показалось, что это признак слабости — желать остановиться и передохнуть хотя бы на пару дней. — Маркус, — позвал его блондин, глядя прямо на него, — ты в порядке? — Нет, — ответил тот и сильно потёр глаза руками. — Если честно, нет. Саймон шумно выдохнул. — Прости, что меня не было рядом. Ну, когда тут все происходило. Я трус. — Не правда. — Правда. Я оставил тебя разбираться со всем одному. — Тут был Даниэль. — Это не то же самое. Маркус хмуро взглянул на него. — Давай без рефлексий, ладно? — он поморщился. — Во всяком случае, Даниэль был очень… продуктивным. Саймон вдруг слегка улыбнулся. — Ты его восхищаешь. — Правда? — усмехнулся Манфред. Впрочем, смешок этот вышел несколько нервным. — Он сказал мне, что в ближайшем будущем у него нет планов на мое убийство. Стоит считать это хорошим знаком? — Я серьёзно, — возразил Саймон. — Он очень полярно выказывает свои эмоции, поэтому можешь быть уверен — он от тебя в восторге. Мы оба. После этих слов блондин чуть нахмурился, словно сам от себя не ожидал этого внезапного откровения. А Маркус отвёл взгляд. Потому что почувствовал, как что-то в животе вдруг всколыхнулось. Бабочки? Странная метафора, но довольно точная. В любом случае, в их положении Манфред не собирался акцентировать на этом слишком большого внимания. — Ладно, выдвигаемся, — произнёс он, хлопнув себя по коленям и встав. — Ты замёрз? Можешь взять мою куртку. — Нет, — покрасневшие щеки Саймона чуть ли не кричали о том, что внутри него все горело от смущения. — Нет, все в порядке. Маркус кивнул, закинул рюкзак на одно плечо, покрепче зашнуровал насквозь вымокшие ботинки и вышел из странного сооружения, бывшего ранее чьей-то жилплощадью. И они двинулись в путь. — Странно, кому захочется жить в таком захолустье? — спросил Манфред скорее у себя самого, но Саймон, голос которого был где-то чуть позади, поспешил ответить. — Есть случаи, когда священники уходят жить в лес, своими силами строят церкви и живут в них. Иногда сооружают и отдельные жилища. Мой дядя однажды поступил так. А через два года вернулся — и вновь стал продавать крэк. — Ты не рассказывал о своей семье раньше, — заметил Маркус. Как и то, что после этой реплики Саймон заметно напрягся. — Нечего рассказывать. Я стараюсь об этом не вспоминать. — Понял, — тут же отступил Маркус. С Даниэлем лишний раз дел иметь не хотелось — мулат сию секунду понял, что дело в нем. Саймон хмыкнул. — А ты бы хотел узнать? Манфред быстро закивал, мол, еще как. Блондин задумался. — Рассказывать правда не о чем. Мать — шлюха и пьянчужка, отец — насильник и торчок. Однажды мне понадобился кто-то, кто сможет дать отпор, когда кто-то из них двоих снова решит избить меня до потери пульса из-за плохого дня или морить голодом по несколько дней, потому что все деньги спущены на выпивку и наркоту. Так появился Даниэль. Это все. Маркус остановился, обернулся на Саймона и внимательно посмотрел на его лицо. — Мне очень жаль, — тихо произнёс он. Блондин пожал плечами. Впрочем, как-то напряжённо. — Я привык думать о том, что у меня нет родителей. Так проще. Но с Даниэлем такой номер не проходит. Хотел бы я сказать, что мы с ним как братья, что он меня не нервирует, не злит, не выводит из себя — причём в буквальном смысле, — и что меня это не ранит. Но не могу. И иногда мне кажется, что без Даниэля я ничего не значу. Что мой смысл жизни — борьба с ним. Что я лишь голос в его песне. Маркус подошёл к нему и тихо произнёс: — Ты не Даниэль, не солдат и не инструмент. Ты это ты. И никто у тебя этого не отнимет. Глаза Саймона излучали огромную, всепоглощающую грусть. В этом была его особенность — иногда он мог смотреть на Маркуса так, будто видел его живым в последний раз. Вместо того, чтобы что-то ответить, он лишь сжал руку на плече Маркуса и отвёл взгляд. — Ладно, идём дальше, — Маркус, повинуясь какому-то странному порыву, взял его за руку, и они пошли дальше, очень красноречиво молча. Лесу, казалось, не было конца, высоченные сосны были словно небоскребы где-нибудь в Нью-Йорке, а снег был сырым и плотным. Безумно хотелось пить, но котелка, чтобы этот самый снег растопить, не было, в руках много не растопишь, а если есть его просто так, то жажда только усилится — Маркус слышал это от кого-то из своих знакомых. Оставалось только надеяться на то, что они смогут выйти к дороге, и по ней добраться до какой-нибудь деревушки. — Саймон, приглядись, — попросил Маркус, — может, увидишь какую-нибудь тропку или дорогу? — Не смогу, — ответил тот. — У меня с детства хромает зрение. Отцовские гены. — Но… — Манфред нахмурился. — Даниэль смог разглядеть маленькую, полупогрузившуюся в снег хижину с расстояния в сотню метров. — Да, — Саймон грустно улыбнулся, — ему в этом плане повезло больше, чем мне. У него стопроцентное зрение. Счастливчик, да? Маркус только кивнул и, нахмурившись, задумался. Разный взгляд на мир, разные предпочтения, разная манера речи, разные вредные привычки, черт, даже зрение разное! С ума сойти. Маркусу вдруг показалось, что если сию секунду откуда-нибудь взявшийся дипломированный психиатр ему все не объяснит, то голова его взорвется. Буквально. — Но церковь — вон там, на горизонте, — даже я разглядеть смогу, — спустя некоторое время произнёс Саймон и пальцем указал на не слишком высокое деревянное строение с крестом на его вершине. И они оба сломя голову, насколько это было возможно со снегом по голень, бросились туда. Церквушка была сложена из цельных стволов, кажется, дуба, но она оказалась выше, и шире, чем виделось им обоим ранее. Вокруг неё — какой-то садик, сейчас засыпанный снегом. Никого и ничего поблизости. Даже не верилось, что кто-то смог построить это своими руками. Этажа три в высоту и метров 10 в длину, она выглядела слишком внушительно и основательно даже для нескольких пар человеческих рук. Широкая дверь казалась очень тяжёлой, ее словно не открывали с тех пор, как построили само здание. От стука по ней тишину леса нарушили отзвуки эха. Дверь открыли через минуту — маленькая пожилая женщина в чёрных одеждах тут же приняла двоих незнакомцев внутрь. Внутри все было так же простенько, как и снаружи. Шесть обыкновенных скамеек, выставленных в два ряда, голые стены, в другом конце — кафедра и несколько икон, сложенных в своеобразный алтарь. Ряд окон был под самым потолком, и это напомнило Маркусу палаты в «учреждении». Судя по всему, Саймон разделял эти эмоции — мулат почувствовал, или увидел краем глаза, как тот вздрогнул. Ещё две женщины, кроме той, что их встретила, орудовали сплетенными из прутьев веревками, и два мужчины, мывшие скамьи — вот и все люди, которые здесь были. Пять пар глаз внимательно осматривали незваных гостей. — Мы заблудились в лесу, — произнёс Маркус. — Нам нужно где-то заночевать. Сможете нам помочь? — Оставайтесь здесь, сколько потребуется, — с улыбкой ответила пожилая дама, впустившая их. — Мы о вас позаботимся. И тут Маркус почувствовал что-то странное. Похожее на то, что чувствовал, когда услышал Камски за закрытой дверью в первый день своего пребывания в клинике. За мнимой безопасностью будто скрывался намёк — скоро случится что-то плохое. Что-то, что перевернёт весь ход событий и вещей. Что-то, после чего все опять покатится в тартарары.