Дом

«there is no sweeter innocence than our gentle sin»

Маркус долго не мог понять, в чем дело. Что вообще происходит здесь, в этом богом забытом месте, на отшибе мира. Тут было спокойно. Тепло. Безмятежно. Даже слишком. Тихие, мягкие голоса священнослужителей были просто музыкой. Свет лился буквально отовсюду. А ещё все здесь улыбались. Да, Маркус давно не видел таких простых улыбок окружающих людей. И даже не подозревал, что так истосковался по этому, казалось бы, простому жесту. За ними с Саймоном не наблюдали, не следили, даже не провожали взглядом. Воспринимали как что-то нормальное, само собой разумеющееся. Поначалу они оба задавались вопросом, почему их ни о чем не спрашивают, не подозревают, не обвиняют. А потом поняли — всем здесь было все равно на их прошлое. «Если вы пришли сюда, к нам и к Богу, — вы хорошие люди» — с улыбкой говорили они и продолжали заниматься своими делами. Их вымыли, дали новую одежду и серебряные нагрудные кресты на тоненьких шнурках, накормили и выделили комнату. А на следующий день даже дали работу — уборка, замена растопленных свечей на новые, готовка и прочие мелочи. Что было только в радость. Так приятно было заниматься обычными делами, а не сбегать из психиатрической клиники и убивать людей. К этому отшельническому образу жизни, без интернета, телевизоров и даже сотовой связи, легко можно было привыкнуть. Даже не так — хотелось привыкнуть. Казалось, это и была Безопасность. В самом прекрасном смысле этого слова. Но было бы слишком легкомысленно и безответственно думать, что это конец. Саймон нервно мерил шагами комнату и кусал губы. Помимо всего, у него была ещё одна причина для беспокойства — тайна, которую он продолжал скрывать на протяжении нескольких дней и которая буквально съедала его изнутри. Меньше всего на свете ему хотелось ранить Маркуса, которому и без того пришлось несладко, и он точно знал, что смерть Норт (назвать это убийством язык не поворачивался) здорово подкосит его и без того расшатанное душевное спокойствие. Хотя его толком и не было. «Скажи ему.» Саймон не мог. «Если не скажешь ты, скажу я.» Самый наихудший вариант из всех возможных. «Тогда говори сам, иначе за себя я не ручаюсь.» — Ты в порядке? — спросил Маркус, зайдя в комнату и заставив блондина нервно вздрогнуть. — Что случилось? — Ничего, — тот часто-часто заморгал и помотал головой. Нет, он не мог рассказать Манфреду о таком. Только не сейчас. Мулат приподнял бровь. — Ничего? — в недоверии переспросил он. — А если честно? Саймон вздохнул. И решил выдать чуть менее серьезную свою проблему.  — Не пойму, почему ты ещё терпишь меня. И Даниэля. Я знаю, мы оба тебе в тягость, и ты жалеешь, что пошёл у него на поводу тогда, но… — Что за мысли? — резко прервал его Маркус. — Без тебя я бы уже замёрзший насмерть лежал где-нибудь под деревом в лесу. — Но сейчас я не нужен тебе. Мы оба. Манфред нахмурился, подошёл к блондину, схватил его за руки и заставил посмотреть прямо себе в глаза. — Послушай меня, Саймон, — начал он тихо. — Я могу повторять это миллионы раз, но лучше запомни с первого, — он сглотнул. — Согласно теории множественных вселенных, где-то есть Маркус, который попал не в одну с Саймоном психиатрическую клинику, или сбежал один, или вообще был здоров и никуда не попадал. И я чертовски рад тому, что он — не я. Ты очень нужен этому Маркусу здесь. Саймон поднял глаза в недоверии и замер. На секунду его дыхание прервалось. Манфред не особо помнил, что такое «поцелуй». Не помнил этого чувства близости, дрожащего дыхания, ощущения чужих губ на своих. Но отчего-то точно знал, что делать. Рука самопроизвольно легла на щеку блондина, мягко оглаживая, ноздри шумно втянули воздух, губы раскрылись, сердце забилось с бешеным ритмом. От внезапной близости голова пошла кругом. Ресницы Саймона подрагивали, а глаза — два сапфира, — беспорядочно смотрели то в глаза Маркусу, то на его губы. Никто из них не понимал, что происходит. Это просто случилось. Стоило лишь чуть-чуть Манфреду податься навстречу, их обоих было уже не остановить. «Поцелуй»? Скорее отчаянная попытка забыть обо всем, что им пришлось пережить, и раствориться друг в друге. Или в том, что осталось от их расколотых душ. Руки Саймона скользят по уставшим плечам, шее, щекам Маркуса. Он всегда был слишком ласков с Манфредом. Сухие, обветренные, холодные губы согреваются вместе с сердцем. Маркусу хотелось целовать их всё оставшееся время в жизни или, хотя бы, на свободе; он старался не думать о том, что полицейские прямо сейчас у них на хвосте. Футболка Саймона отлетела в сторону вместе с рубашкой мулата, которая была буквально сорвана с его тела, уже отнюдь не такого крепкого, каким оно было раньше. Пряжки ремней звякнули: брюки обоих отправились вслед за верхом. Маркус остановился и сделал шаг назад, чуть отстраняясь. Саймон был немного ниже, его тело, на первый взгляд, было изрядно похудевшим и бледным. Но Манфред вдруг увидел в этом что-то… божественное? Оно было будто выточенным из белого мрамора. Было непонятно, чья это вина — приглушенного от свечки света в маленькой каморке церкви, или блондин всегда был таким, но он прямо сейчас показался Маркусу кем-то вроде нимфы. Музой, мессией, ангелом-хранителем, Библией. И видеть его таким, немного нерешительным, но жаждущим чего-то, с расширенными зрачками и сбившимся дыханием, было особым удовольствием — горько-сладким, непохожим ни на что, что он когда-либо испытывал. — Ты хочешь остановиться? — спросил тот, отвлекая Манфреда от внезапных мыслей. — Серьёзно? — Ни в коем случае, — возразил мулат. — А ты? Блондин ухмыльнулся. — Ну уж нет. И они оба синхронно двинулись навстречу друг к другу. От зацелованных распухших губ блондина Маркус перешёл к его шее. Нежная кожа тут же покрывалась мурашками, а дыхание Саймона перехватывало, как только зубы Манфреда закусывали мочку уха, а язык проводил дорожку за ушной раковиной. Маркус аккуратно толкнул его на кровать, нависнув сверху. Он никогда раньше не был с мужчиной, но почему-то точно знал, где нужно целовать, и какую реакцию это вызовет. Их обоих уже изрядно потряхивало, но торопиться Маркус не собирался. Хотя и тут его планы пошли под откос. — Ну же, — торопил его Саймон. — Ну же, Маркус! Голос его звучал хрипло, пару раз сорвавшись на шёпот. И Манфред чуть было не потерял жалкие остатки самообладания. — Нам нельзя шуметь, — начал он и посмотрел в глаза Саймону, обращая его полное внимание на свои слова. — Так что если тебе будет больно или… или хорошо, то постарайся дать мне об этом знать как-то потише, идёт? Саймон лишь кивнул, нетерпеливо стараясь стянуть с Маркуса белье. В прочем, крышу неумолимо срывало не только у блондина. Секунда — и от одежды не осталось совершенно ничего. — Только тихо, пожалуйста, — прошептал Манфред, скользя губами по его груди. Он исследовал каждый сантиметр бледной кожи Саймона, отмечая едва заметную дрожь, возникавшую в тех местах, которых касались его губы. Ловя малейшую реакцию, запоминая, что нравится блондину больше всего. Маркусу понадобилось совсем немного времени, чтобы заставить его извиваться, судорожно цепляясь ногтями за простыни, выгибаться навстречу и и умолять. — Пожалуйста… Я не могу больше… Мулат прервался на мгновение, чтобы внимательно вглядеться в затуманенные желанием светлые глаза. — Как ты хочешь? Тот нервно хмыкнул. — Доверюсь твоим предпочтениям, пожалуй. А Маркус вдруг завис на несколько секунд, в сомнениях и нерешительности. Находясь в бегах, никто из них не думал, что все дойдёт до такого, и, соответственно… — В рюкзаке есть мазь от ссадин, — подсказал Саймон. — Можно использовать её. Манфред так и поступил. Импровизированная смазка, нетерпеливые прелюдии. Первый толчок. Несколько секунд, чтобы привыкнуть к ощущениям. И ритм — один на двоих. Переплетённые пальцы, взгляды — глаза в глаза, разгоряченная, влажная от пота кожа… И захлебывающиеся, безуспешно подавляемые стоны, уже непонятно, чьи именно. Саймон отдавался отчаянно, прижимаясь к Маркусу всем телом, цепляясь за его плечи, словно опасаясь, что тот сейчас, словно что-то эфемерное, исчезнет. А Манфред выглядел изумленным и слегка напуганным, как скряга, внезапно получивший в свои руки бесценное сокровище, и дрожащий от мысли, что может его потерять или разрушить неосторожным прикосновением. А в широко распахнутых глазах застыло такое неописуемое выражение, что начинало буквально трясти. Это было больше, чем просто хорошо. Волшебно, невероятно, удивительно, и вскоре не осталось сил даже стонать, потому Маркус просто открывал рот в молчаливых возгласах. А блондин раз за разом повторял имя Манфреда, как заклинание или молитву. Ощущение полета. Или падения в невесомости. Целая вселенная, сжавшаяся в одно бесконечное мгновение. Или мгновение, растянувшееся в вечность. Это не было обыкновенным влечением. Или плотским желанием. Даже влюбленностью. Единство душ и разумов. Самый совершенный тип любви. Слишком громкое слово? Только не для тех, кто пережил за эти несколько недель настоящий ад, продолжая идти бок о бок рядом друг с другом. Возможно, это было предопределено заранее. Маркус не верил в судьбу, но сейчас эти мысли ему нравились. Они ещё долго лежали, кутаясь в тёплых объятиях друг друга, в маленькой каморке захолустной церкви. — Знаешь, — начал Саймон тихо, поудобнее устроив голову на плече Маркуса, — если теория о множественных вселенных верна, то где-то есть измерение, в котором эта теория не работает. Манфред улыбнулся и покрепче прижал Саймона к себе. Похоже, у него было настроение побеседовать. — Это парадокс, а она их не допускает. Блондин хмыкнул. — Но она предполагает, что где-то есть вселенная, в которой эта теория допускает парадоксы. — Черт, Саймон, — Маркус потёр глаза и улыбнулся. — Ты всегда все так усложняешь? Я же это только для красного словца сказал. — Правда? — блондин нахмурился. Манфред лишь прижал его ещё ближе к себе. — Нет. Спи. За окном бушевала метель, будто отодвигая наступление весны. И будущее казалось им обоим таким же беспроглядным, как эта пурга и тучи, необычно низко сгустившиеся над всем происходящим. А Саймон, несмотря ни на что, улыбнулся, крепко обвил талию Маркуса и положил голову ему на плечо. Мулат чувствовал его тёплое дыхание на своей коже и ощущал себя просто непозволительно, неприлично счастливым. И ничто не могло омрачить этот момент. Кроме непрошеных мыслей, которые вечно лезли Манфреду в голову. На него вновь вдруг нахлынула какая-то тревога. И он действительно боялся, что это самое счастье окажется слишком уж быстротечным.