Градусы

      Утром меня преследовало настолько подавленное состояние, что я не сразу открыл глаза. Это знаете, как просыпаться под опротивевший будильник: хочется сдохнуть, но ни как не улыбнуться солнышку и с этой тупенькой улыбочкой поприветствовать новый день.       Но я всё же разлепил веки, за что мне приветливо подмигнул серый потолок моего пикапа. Как я рад тебя видеть, дружище!       Настроение прескверное. Впрочем, как и вчерашний вечер. Нет, даже не вечер, а день. Прескверный день. Прескверна неделя. Прескверна жизнь.       Так, надо остановиться. А то так и до второй «депрессии» недалеко.       Горблюсь на сиденьях и чудом вспоминаю, как я их вчера опускал. Вроде, это было перед тем, как я отключился, весь из себя опустошённый, благо, не униженный и оскорблённый. Во всяком случае, это не так уж и важно. Правильно, Стэн, хватит придираться к мелочам.       Сгорбленный я тру глаза и лицо, поднимаю голову на уровне окна и тихо выдыхаю, когда не вижу никаких машин напротив или рядом. Но стоит мне повернуть голову в обратную сторону, как я замечаю очередную машину очередной шумной компашки. Спасибо, что без громкой музыки в столь «прекрасное» утро.       Быстро вырубаю в себе очередной фонтан «кислоты», которая остаётся мерзким осадком на языке, и вылезаю из машины. На автомате потягиваюсь и тянусь в магазин. Интересно, я хоть отрабатываю свой день, как положено, или только Крейг у нас весь такой прилежный и послушный? А если честно… плевать. Не важно, кто молодец: Крейг или я, — потому что это не сыграет никакой роли. Как и всё это «приключение». Как только мы отсюда выберемся, я вернусь к своей обычной жизни: буду писать почеркушки о нереальной любви, продолжать привязываться ко всем, кто проявляет ко мне минутное внимание, тратить по тысячи нервных клеток из-за людей, которые ни цента не стоят. Да, всё будет как прежде…       Открываю дверь и захожу в магазин.       Я посмотрел на Такера.       И ещё раз осознал, какая наша жизнь всё-таки херня.       Ничего не будет, как раньше. Не-а, как бы я себя не тешил. Всё совершенно точно не будет так, как прежде.       Почему?       Да потому что вся моя жизнь буквально сузилась до одного-единственного человека и крутится на нём, как шестерёнки в часах нашей Вселенной, то бишь, постоянно. Да, этот человек Такер. Теперь он Солнце в моей вселенной, а я в этой вселенной все девять планет (я отказываюсь принимать тот факт, что Плутон — карликовая планета).       Так, что это за сопли в моей голове? Стэн, ты во сне ни обо что не приложился? Эти мысли тебе не свойственны. Или…       Да, Крейг действительно стал занимать процентов девяносто, если не девяносто девять, моей жизни, мыслей и даже вещей (я всё ещё бешусь на него из-за своего блокнота). И меня это… я уже не знаю, какие чувства вызывал во мне этот факт. С одной стороны, меня это раздражало, потому что я возвращался в то своё никчёмное состояние, когда я прилипаю к человеку и не собираюсь от него отлипать никогда. Хоть наждачкой три — не поможет. С другой стороны, мне было плевать: не впервой, покуда на то пошло. А с третьей… мне это… нравилось? Ну, как объяснить… я не думал слишком часто о Венди и её этом Саймоне, не думал особо о Кайле и Бебе. И мне было… хорошо? Я не теребил старые раны, не капал себе на мозги, как я люблю это делать, и без этого на душе было немного легче… даже не немного, а намного! Я наконец вдохнул глоток свежего воздуха! — Хватит светиться, на глаза давишь, — бормочет Крейг, и я выпадаю из своего хорошего настроения обратно в фонтан кислоты. Ну вот что ты наделал, Такер, я же только настроился… ну твою мать.       Не ляпаю что-то в ответ, а тащусь в нашу каморку. Какой толк от того, что мы сейчас снова поругаемся? Правильно, никакого.       И когда это я стал таким умным?       Захожу в каморку и понимаю, что моя униформа осталась в машине. Молодец, Стэн, десять из десяти за тупость. Ладно, в этом нет ничего сложного, просто сходи обратно и забери эту тупую футболку…       А смысл, если я всё равно весь день проторчу на складе?       Потому что дресс-код, Стэн. Не своевольничай.       Несколько минут висну в каморке и думаю о том, идти ли мне за футболкой, или нет. Так-то надо. Но не так уж это и принципиально. Да и Крейга бесить не охота…       Хорошо.       Угадайте, кто пытается добраться до своей машины через кусты? Правильно, я.       Вместо того, чтобы по-человечески выйти за футболкой через магазин, я решил сделать вылазку через склад. Ничего не предвещало беды: я вышел, двинулся по дорожке, но тут Тик (как я его обожаю, кто бы знал) решил, что мне слишком скучно живётся, и вместе с какой-то собакой затащил меня в кусты. И вот я «отдыхаю» в приятных на ощупь листочках и не очень приятных в плане ощущений веточках. Кот где-то надо мной визжит, а собака, которая гналась за ним, пытается достать его, прыгая по мне. Н-да уж, моя жизнь точно уже не будет прежней: мой поцарапанный живот тому причина и напоминание. — Рекс! К ноге! Рекс, что ты делаешь?! — зазвучал откуда-то из-за собаки мужской голос.       Пёс не сразу, но всё же отозвался на голос хозяина и спрыгнул с моего живота. Он подбежал к конопатому парню с блондинистым начёсом и проколом в нижней губе и стал прыгать вокруг него. Парень не растерялся, прицепил собаку на поводок и привязал её к ближайшей трубе. После он подошёл ко мне и протянул руку. С кислой улыбкой я принял его ладонь и поднялся из кустов. Н-да, газон помял знатно. Открываю курсы парикмахера, записывайтесь. — Простите меня, он ещё не дрессированный! Могу ли я чем-то загладить свою вину? — он похлопал пушистыми тёмными ресницами, чем меня рассмешил. Наверное, он многим нравится.       И к чему эти мысли? — Всё в порядке, не парься, — успокаиваю я парня. Кажется, он примерно одного возраста со мной… — Если нужно оказать первую помощь, то мне не сложно! У меня в машине есть аптечка! — продолжал тараторить незнакомец, чем давил на уши. — Всё правда нормально, приятель, не беспокойся, — я поднимаю большой палец вверх и натянуто улыбаюсь. — К тому же, я сам могу о себе позаботиться. — Но ваша спина! — Мой напарник мне поможет, успокойся.       Кажется, парень хотел что-то ещё сказать, но понял, что его уговоры бессмысленны. Тогда он достал свой кошелёк и достал из него пару купюр. — Вот, это за физический и административный ущерб, — он протянул деньги мне, но я отрицательно покачал головой. — Если хочешь мне помочь, то лучше купи мне пачку сигарет, — кажется, моё настроение начинает портиться. — Хорошо, у вас есть какие-то предпочтения? — тут же оживился он. В этот же момент его пёс завилял хвостом. Чёрт, а они похожи. Так, Стэн, ты опять за старое? — Без разницы, — отрицательно качаю головой и складываю руки на груди. Кажется, зря, потому что в голубых глазах напротив зародилось лишнее беспокойство.       Я опускаю руки обратно и снова натянуто улыбаюсь. Парень ещё несколько секунд стоит на месте, после сжимает свои купюры в ладони и, развернувшись на пятках, идёт в магазин. Дверь за ним закрывается, а собака, всё ещё привязанная к трубе, поникает. Не долго думаю и опускаюсь перед собакой на корточки. Названый Рекс тут же откликается на мои действия и по-доброму раскрывает пасть. Я тяну руку к его голове и начинаю гладить. Собака ластится не хуже кошки.       Пока глажу пса, возвращается его хозяин. В руках он держит Мальборо, которые тут же протягивает мне. Я в последний раз провожу ладонью по голове собаки и беру пачку. Парень отвязывает собаку от трубы и ещё несколько секунд колеблется возле меня. — Приятель, если ты всё ещё чувствуешь вину, то лучше составь мне компанию, — говорю я и открываю пачку.       Он недолго мнётся, пока не кидает: «Сейчас», — отводит собаку к своей машине и возвращается. Мы заходим за угол, я достаю по сигарете и мы закуриваем.       Молодец, Стэн, всего несколько дней, и ты научился курить. Многого добился, я посмотрю…       Душу совесть до полуобморочного состояния новой порцией смога и выпускаю «советницу» вместе с дымом. Парень рядом вторит моим действиям. — Пёс у тебя ласковый, — говорю я между перерывами на затяжки. Парень оживает и кивает. — Как тебя зовут? — Шерман, — отзывается он и почёсывает подбородок. — А вас? — Можешь на ты, мы, вроде, одного возраста, — улыбаюсь я и пожимаю плечами. — Стэн. — Тебе тоже двадцать шесть? — спрашивает Шерман, а я давлюсь дымом. Двадцать шесть?! — Выглядишь моложе. — Нет, мне восемнадцать, — говорю и откашливаюсь. — А ты выглядишь очень молодо. — Спасибо, стараюсь, — ухмыляется Шерман и вновь затягивается. — Так тебе восемнадцать… и давно ты куришь? — Наверное… уже четыре дня? — Понятно, — отвечает Шерман и смотрит себе под ноги. — А твоя собака… это же выжла, да? — Ты разбираешься в породах? — он тут же поднимает голову обратно и смотрит на меня сияющими глазами. Полегче, ослепишь сейчас.       Теперь я понял Крейга. Так, нет, Стэн, не сейчас. — Немного. Просто я очень люблю собак. — О, а ты не из тех, кто считает, что, если собака научится говорить, то человек потеряет последнего друга? — Шерман дёргает тёмной бровью и саркастично улыбается. — Я, конечно, читал Моруа, но во многом с ним не согласен, — веду плечами и затягиваюсь в последний раз. Сигарета летит куда-то в сторону, а я утыкаюсь в небо. Несколько минут я смотрю на плывущие облака, пока не опускаю веки и не теряюсь в звуках происходящего вокруг.       Впервые за несколько дней я ни о чём не думал и слушал, как переливаются своим пением птицы. Одни трещат без умолку, другие пару раз пискнут и затихнут. Кто-то чирикнет в кустах, уже поломанных. А возле мусорки зальётся воробей. И всё это так… естественно. Словно, так и должно быть. Словно, ради этих птиц я перестал думать. Только для них. Только, чтобы услышать и подпеть у себя в голове.       Шерман спустя несколько секунд тоже докурил сигарету и кинул бычок прямо в мусорку — в этот самый момент я открыл глаза. Шустрый воробей в миг испарился. Голубые глаза посмотрели на меня, и только через этот взгляд я понял, что они спрашивали, можно ли их обладателю уйти. Я кивнул и улыбнулся в знак благодарности. Шерман улыбнулся в ответ. На этом мы и разошлись.       Колёса машины заскрипели, мотор запыхтел, и уже через несколько минут на стоянке остался только мой пикап да шумная компашка. Впрочем, сейчас она мне не особо мешала. Я вспомнил, зачем пожертвовал своей задницей, и вернулся к своей машине. Кое-как отыскал в беспорядке рабочую футболку и вернулся в магазин. На сей раз через центральный вход.       Не могу не сказать, что мимолётное удивление на лице Крейга польстило мне. Польстило. Ещё как. Не волнуйся, милый, это лишь малая часть моей ебанутости, которая во мне так и плещется.       Это последнее, о чём я думаю перед тем, как уйти на склад и проторчать там чуть ли не весь день. Пару раз ко мне заходил Крейг со своим диким желанием сделать переучёт. И я бы, честно, послал его, да почему-то не хотелось. Крейг бесил меня, бесил всем и вся: своими шуточками, своими едкими комментариями, своим каменным таблом, но вместе с этим он меня и привлекал. Не подумайте, я не гей, нет. Просто… было что-то такое в его ауре и запахе… что-то, что абсолютно точно меня успокаивало… как птицы, которых я слушал ранее.       И это пугало.       Очень сильно пугало.       Да, Стэн, твоя жизнь однозначно не будет прежней.       Вечер. Конец моего рабочего дня был пару часов назад. Стив уже не спит, хотя обычно он просыпается часов в восемь-девять. Ладно, это не важно.       Важно то, что я сижу далеко не в кузове, и даже не в своём пикапе.       Я сижу на ступеньках магазина и пялю на помятые кусты. Ни курю, ни смотрю на веснушки-звёздочки. Я пялю на кусты. Казалось бы, что в этом такого, но эти кусты так сильно врезались мне в память, что я не мог не смотреть на них. Такое чувство, будто в них есть какой-то смысл.       Но смысла не было. Ни в кустах, ни в том, что я смотрю на них.       Ни в моих мыслях и чувствах.       Смысл — это что-то абстрактное. У него нет чёткой формы, чёткой идеи и алгоритма. Он просто есть, в этом все его достоинства.       Но нужны ли такие достоинства?       Для каждого смысл свой. Кому-то важно проснуться и вдохнуть глоток кислорода, а кто-то хочет запереться в комнате и остаться в духоте чувств и мыслей.       Но есть ли резон?       Смысл не может без смысла, как бы абсурдно это не звучало.       Но ведь в абсурде и зарождается всё самое прекрасное, так? Несуразные наброски превращаются в прекрасные картины, книги, фильмы.       Мир соткан из абсурда.       Миром правит безумие, и в этом мире мне нет места. — О чём думаешь? — спрашивает Крейг и садиться рядом со мной на ступеньках. Его эстетичная рука ловко достаёт и подпаливает сигарету. — Будешь? — У меня свои, — хриплю и достаю помятые Мальборо. Крейг всего на мгновение удивляется, а после принимает прежнее выражение лица. Он достаёт зажигалку и протягивает мне горящий огонёк. Наклоняюсь, подпаливаю сигарету и выпускаю маленькое облачко. Зажигалка Крейга снова прячется в его пачку, а пачка в карман.       Всё моё философское настроение пропало в считанные секунды, потому что разум заполонил сигаретный дым.       То же он сделал и с нашими с Крейгом языками.       Молчим. Опять.       Пожалуйста, скажи что-нибудь! — Я переспрашивать не люблю, но задам вопрос ещё раз: чего кисляк разводишь? — ладно, не что-нибудь.       Чего кисляк развожу? Да я и сам не знаю. Просто в башке решил навести порядок, разобрать старый хлам и создать новый. От того на мне и лица нет. — Ничего я не развожу, — отвечаю после того, как выпускаю дым от сигареты и мну пачку, которую так и не убрал в карман. — Просто думаю. — Об этом я тоже спрашивал, — замечает Крейг, чем начинает меня выводить из себя. — Чего присосался? — огрызаюсь я и смотрю на него, нахмуря брови. — Я не пиявка, чтобы присасываться, — ехидничает и смотрит в ответ.       О такое холодное и непроницаемое спокойствие разбивается весь мой минутный гнев. Волосы немного растрёпаны и падают короткими прядками на лоб и виски, закрывают уши, мешаются у глаз. Брови, такие густые и тёмные, немного приподняты, а веки, наоборот, приспущены, из-за чего особо не видно узкого зрачка, а только серую дымку радужки. Ровный нос коротко подёргивается, как и уголок верхней левой губы. Ни родинки, ни веснушек, ни пятнышка, а всё равно внешность выделяющаяся. Такая чарующая и завораживающая… если не обращать внимание на мельчайшие моментики, то всё равно натыкаешься на свойственную только Крейгу индивидуальность: заострённые скулы, тонкие, но розоватые губы, аккуратные уши, ровная линия подбородка и круглый кадык. Когда он облизывает нижнюю губу, чтобы слизать привкус сигареты, виднеются кривые, но светлые зубы и красноватый язык. Несколько дней назад я сравнивал его с бультерьером… что ж, у каждой породы есть что-то неповторимое.       Крейг породистый. В какой-то степени щегол. Да, он щегол, попавший в болото простых смертных. Конечно такие слова лучше характеризуют Токена или Кайла, но Крейг тоже хорошо подходит под это описание. На фоне меня и Кенни… да что там! на фоне своих друзей и… Твика… он выглядел как нечто, которое не должно быть здесь. Крейг не с нашей планеты, он в прямом смысле космический. Сюда его занесло, как Маленького Принца, по наитию, по воле судьбы.       И исход у него тоже трагичный. Потому что он связался с такой змеёй, как я.       Я действительно змея. Змея, которая способна прогло… — Алло, ты чего? — Крейг щёлкает своими пальцами перед моим лицом, а я, словно ошпаренный, отскакиваю от него и валюсь спиной на асфальт. Мои копчик, поясница и седьмой шейный позвонок мне этого не простят. Смотрим друг на друга испуганно: Крейг из-за моей выходки, я — из-за своих мыслей.       О чём я только что подумал?       Как это вообще пришло ко мне в голову?! — Ты в порядке? — спрашивает Крейг и протягивает руку мне, чтобы помочь.       Но я кошусь на него, как на больного чумой. Конечно же, руку не принимаю, и даже отталкиваю. — Я сам, — быстро шепчу и встаю с асфальта. Мои локти мне этого не простят. — Я… я!.. я в душ!       Срываюсь с места, забыв и про пачку сигарет, и про недокуренный окурок… да про всё на свете!       В ванной все звуки громче.       Это я понимаю, когда перевожу дыхание, а после осознаю, что у меня встал. Тут же накатывает истеричный смех. Моё сердце, как и мозг, сделали зацикленный кульбит раз так сто. Я щёлкаю задвижкой, скидываю с себя шмотки и заползаю под душ. Горячая вода быстро сменяется холодной, а я стекаю по стеклянной стеночке на пол. Голова (не только большая, но и маленькая) постепенно остывает и падает. Уткнувшись лбом в коленки смотрю на то, как стекают по моим ляжкам капли, которые тут же скатываются вниз и уходят в слив.       Стэн…       Как это вообще произошло?       А вот так вот взяло и произошло. Для этого много усилий не нужно.       Вы слышали притчу о раках, которых бросили в котёл с водой, чтобы сварить? Когда температура поднялась до пятидесяти градусов, они начали возмущаться, что это невыносимо, и вспоминали о чудесных мгновениях, когда было всего сорок. Когда было шестьдесят, они принялись расхваливать доброе время пятидесяти. Потом — при семидесяти градусах — вспоминали про то, как хорошо было в шестьдесят, и так далее.       Так и со мной. Я не признавал тот факт, что Такер застрял здесь, со мной. Я не признавал и самого Крейга. Потом я не признавал его равнодушного, а когда наши с ним тормоза сошли на нет, я не рассчитал скорость и врезался…       Я врезался в эти…       Нет.       Ни за что.       Я НЕ ТАКОЙ.       Как-то Кенни сказал, что: «Гомофобия — это очень по-гейски, потому что один мужчина пытается контролировать член другого мужчины».       И вот это «как-то» мало того, что сейчас не в тему, так ещё и НЕ ПОМОГАЕТ.       Так, стоп, нет. Я не гомофоб. Я не ненавижу Крейга. И уж тем более не ненавижу ту мысль, что я в него…       Я боюсь. Я ТУПО БОЮСЬ.       И этот страх меня убивает. Убивает прошлого меня, ещё не до конца исчезнувшего и растворившегося. Я опустошён ещё больше, если это вообще возможно. Дно пробито, и это сейчас не шутка.       Я разбился.       И это нихрена не лирика и метафора. Это суровая реальность, которая если не долбит, то вышибает виски. Вот так вот затвором щёлкает и вышибает.       Только сейчас замечаю, как мне холодно. Я вырубаю кран, но всё ещё сижу в душевой кабинке, в надежде, что утеку вместе с последними капельками воды. Но я не утекаю. Хреново…       Открываю дверцу и вылезаю из душа. Вытираюсь полотенцем, которое кто-то любезно здесь оставил, а после натягиваю свои шмотки, которые вчера я закинул в стиралку, а сегодня они уже покоились на змеевике. И кого мне благодарить?       Даже думать не хочу.       Выхожу из ванной, прежде закинув свои шмотки в корзину для белья. Тащусь по коридору, пока не выхожу в главный зал. За кассой уже стоит Стив — отпускает какую-то девушку. Рядом с ним стоит Крейг.       Мы пересекаемся взглядами. Вновь.       Господи.       Что мне делать?       Где-то с три часа сижу на ступеньках магазина и курю. Сигарета за сигаретой, и вот опустела пачка, которую мне милостиво купил Шерман. В прочем, вкус у него хороший: не слишком крепкие, не слишком женские. Создаётся ощущение, будто под меня делали. Каждой твари по паре, да?       Каждой твари по паре…       Уже темно, парковку освещают только вывеска заправки, льющийся из здания свет, да редкие фонари. Где-то в далеке мелькают точки фар машин. От тех же машин доносится тихий, почти неслышимый шум. Словно далеко-далеко взлетает ракета. Вокруг меня целая симфония различных звуков: сверчки, шипение фонарей и вывески, тихое мурлыканье Тика у меня под боком, свист колёс автомобилей… и всё это переливается между собой, сливается в единую мелодию, где ноты выливаются одна за другой.       И посреди всего этого сопенье. Совсем глухое, но ощущаемое и, наверное, додуманное мной.       В пальцах тлеет последняя сигарета. Я слышу треск табака, а после и он теряется в незамысловатой мелодии.       Сопенье. Новое, необычное. Чуткое, минорное. Оно звучит одинокой скрипкой, которая затерялась среди виолончелей. И голосок этой скрипки так тонок, так слаб, что ему не перекричать своих сестриц.       Такер спит тихо, видит седьмой сон, а его сопенье теряется в воздухе, словно в вакууме теперь он, а не я.       Но я слышу, как громко он дышит.       Я слышу, как тонко звенят стенки его вакуума.       И это не даёт мне покоя.       Что со мной? Почему все мои мысли забиты Крейгом? Почему во всём, что окружает меня, я пытаюсь найти его? Его очертания, его слова, его мнение… почему для меня всё это так важно?       Я же ненавижу его.       Или… уже нет?       Не хочу думать, но только на это я сейчас и способен. Сигареты кончились, мозг перестал тупеть, Тик куда-то смылся. И вот…       Вот я снова наедине с собой и своими мыслями. И от этого холод не пробирает мурашками. Он расцветает из самой сердцевины, он заставляет почувствовать, как холодеют мои вены, губы, пальцы.       Я же ненавижу его.       Так почему я думаю о нём прямо сейчас? Почему именно о нём? Почему я не убиваюсь в сотый раз из-за Венди? Почему я в сотый раз не проклинаю Кайла? Почему я в тысячный раз не жалею о том, почему рядом со мной нет Кенни, Баттерса, или даже, Господи упаси, жиртреста?       Почему я ловлю краем уха его сопенье и дорисовываю в голове его голос?       Стэн, что с тобой не так?       Звёзды на небе — россыпь белоснежных веснушек. Есть поменьше: они маленькие и их почти не видно, — есть побольше: самый яркие и сочные. Сочные.       Неожиданно захотелось есть, поэтому я поднимаюсь со ступенек, выкидываю пачку в мусорку и вхожу в магазин. Стив смотрит на меня с вопросом, и я кое-как пробираю горло, чтобы попросить чего-нибудь пожевать. Он разрешает и я, не долго выбирая, хватаю первое, что попадается под руку.       Теперь сижу на ступеньках и жую мармеладки. Кажется, они с колой… непонятный вкус, но теперь я снова отвлёкся от страшных мыслей. Не хотелось к ним возвращаться слишком быстро, поэтому я растягивал удовольствие, как мог. В какой-то момент из-за мармеладок у меня заболели зубы, но я быстро перетерпел эту боль. И не такое терпеть приходилось…       И вот я снова ни с чем. В пальцах крутится последняя мармеладка, а я стою над пропастью в свои мысли. Прошло, наверное, всего пару минут, но для меня пролетела пара часов.       Ну почему в этом мире так много вопросов без ответов? Почему всё нужно усложнять? Почему я не могу просто задать вопрос и получить на него чёткий и ясный ответ?       Потому что боюсь. Боюсь услышать верный ответ. Ведь горькая правда, хоть и лучше сладкой лжи, но менее привлекательна.       Я не хочу просто взять и разрушить всё. Я сделал так много, и что мне теперь, взять и своими руками всё разбить на черепки?       Нет, я так не могу… мне кажется, что я вообще ничего не могу. Силы кончились, жизненные соки кем-то высосаны, а я… просто оболочка.       И будучи этой оболочкой, уже не различая пресловутого вкуса мармеладки на языке, я сижу и жду, когда странствующая душа, уже потерявшая свою первую жизнь, найдёт меня-оболочку и захочет поселиться.       Вам, наверное, кажется, что я раздуваю из мухи слона? Думаю, да. Но для кого-то трагедией может быть потеря близкого человека, а для меня трагедией будет даже самая непримечательная мелочь. Умер цветок? Трагедия. Не сдал контрольную? Трагедия. Разбил чашку? Трагедия. Причём последняя — самая страшная и самая огромная трагедия в моей жизни. Потому что с этой чашкой разбивается моё настроение, нарушается мой внутренний покой…       Хотел бы я, что вся моя чувствительность и чуткость кончилась хотя бы на миг. Всего лишь на короткую секунду забыться и не испытывать ничего. И почему люди не додумались до наркоза для чувств? Думаю, в мире бы было меньше людей, которые плачут по ночам, а потом попадают в палаты…       Я искренне уверен, что всё сумасшествие от того, что человек либо слишком много думает, либо слишком много чувствует. Ведь наш мозг — адское создание. Даже здесь сам Сатана приложил руку. Коснулся своими длинными, кривыми пальцами и…       Длинными и кривыми пальцами. Длинными пальцами.       У Крейга длинные пальцы. Немного кривые, но красивые. Очень красивые. Без единой засечки, как у куколки. Да, я снова сравниваю Крейга с куклой. Такой бездушной, с безжизненным взглядом, но такой красивой, словно сделанной искусным мастером…       Меня пугают эти мысли. И почему…       Слишком много «Почему». Хватит. Надо отвлечься.       И мне удаётся, потому что ночной ветер обжигает кожу. Он тянется очень слабо, но тучи на небе передвигает с нечеловеческой силой. Он разрядами тока кусает мои незажившие синяки на шее и сбитые руки. Возможно, у меня сбиты и колени, но эта мысль и этот факт слишком незаметно вымывается из головы. Единственное доказательство — проверить.       Дотрагиваюсь указательным пальцем до джинсов в районе коленки. Щиплет. Больно. Сбиты.       Болит и спина, которой я недавно приложился об асфальт.       Болит голова…       Долго выдыхаю и смотрю на небо. Луны почти не видно, лишь звёздочки. Яркие и не очень звёздочки. Маленькие планеты, маленькие вселенные.       Внутри нас тоже маленькие планеты и маленькие вселенные. У кого-то они уже цветут и пахнут, а кому-то нужно пережить столкновение метеора…       Сегодня я такое пережил… а может уже и вчера.       Время такая пространственная штука… ты можешь за целый год обучиться чему-то новому, за один месяц прочитать большую книгу, за три недели привить привычку.       За неделю ты можешь пережить столько, сколько не проживал никогда в своём детстве.       За один день ты можешь потерять близкого человека, разбить чашку, или найти в этой жизни нечто хорошее.       Всего час нужен на то, чтобы перемыть посуду.       Всего три минуты выдаётся на чистку зубов.       Минута нужна, чтобы собраться.       И всего короткий миг для того, чтобы понять…       Господи, нет.       Этого не может быть.       Не со мной.       Нет, со мной, но не сейчас… я… не готов…       Я… стою на краю пропасти между прошлым и будущим. Стою и не знаю, как поступить. Назад дороги нет, а падать вниз слишком страшно. Я же не бессмертный! А что, если…       Нужна вечность, чтобы разобраться в себе, своих мыслях и чувствах.       Но люди столько не живут и от этого осознания они сходят с ума. Нельзя иногда слишком много думать. Это вредно. Очень и очень вредно.       Нельзя слишком много чувствовать. Иначе на каждый смех приходится плакать.       Что за зацикленный круг…       Мои мысли и эмоции тоже зациклены. Особенно в последние часы…       Сижу на ступеньках и омываюсь ветром. Мне уже не холодно, только мурашки на моём теле говорят об обратном. Холодный воздух уже не течёт по венам, не заставляет мои нервные окончания гореть. Он не вылизывает душу и черепную коробку. Он просто… прохожий.       Как и Такер.       Да, как и Такер.       Чего я хочу? Неужто его? Или… просто быть любимым? А может, я так не хочу потеряться в одиночестве? Может, мне просто нужно, чтобы меня кто-то пригрел? Всего на несколько секунд, просто для того, чтобы почувствовать, как в душе вновь распускается цветок. И этот цветок благоухает жизнью, ясностью и…       Любовью.       Господи, как я хочу любви!       Я так сильно и бесконечно хочу любви!       Думаю так всю ночь. Я разрываюсь между крайностями своих дум, своих чувств. Мне хочется кричать, но в то же время шептать себе, что нельзя, нельзя так жить и тянуться к чему-то нереальному дальше. Нельзя…       Нет, можно!       И с первыми лучами рассвета я отключаюсь…