Градусы

      Раньше хотелось выплакать, а теперь я хочу целоваться…

***

      Утро встречает меня не сказочным небом в облаках, не пением птиц где-то на фоне, не запахом кофе или чего-то ещё из ряда «романтического». Нет, сегодня меня, как и всегда, встречает серый потолок моего пикапа и обосновавшаяся в моей голове совсем недавно боль. Она с противным писком бегает по извилинам мозга и нарочно давит на самые болезненные точки, словно маленький ребёнок по детской площадке. Мне хочется её прогнать, но толку от моих слов будет мало, а спасительных таблеток под рукой нет.       Потолок начинает раздражать своим холодным металликом, в котором, кроме как отчуждения, ничего нет. Я невольно провожу параллели с полюбившимися глазами и сажусь на своём месте. В машине душно, потому несколько минут борюсь со сбившимся дыханием и всё той же досужей болью. Позже к ним подключается терзающая мою душу истома, от чего существовать становиться ещё сложнее. Я тру виски в надежде привести мысли в порядок, но они издевательски смеются надо мной и разбегаются прочь. Мы что, играем в догонялки?       Прошибленный волной ломоты, поджимаю под себя колени и утыкаюсь в них чёлкой. Волосы, чёрные и соломенные, струятся по джинсам и магнитятся об ткань. Я морщусь и поворачиваю голову в сторону Крейга. Он спит, сложив руки четвёркой и уткнувшись лицом в подголовник сиденья так, что одна сторона была скрыта. Отросшие прядки прикрывали расслабленные брови, ровный нос светился под лучами солнца, ресницы немного подрагивали, губы жались друг к другу. Конечно, если смотреть на Такера целиком, а не только на его лицо, то сложно не заметить дылду почти под два метра, но щуплую, как облезлый кот. Однако, мне нравилось любоваться им полностью. Пусть по моим рассказам это и не заметно, но это так. Есть в нём что-то своё… особенное?       Если бы моя наглость позволила бы мне сидеть на месте и пялиться на Крейга дальше, я бы так и сделал. Однако, щемящее в груди чувство протестовало и барабанило по стенкам моей дурной башки с неимоверной силой, так что мне пришлось лишить себя удовольствия и вылезти из машины. Как хорошо, что меня встречает тёплое солнышко и щебечущие птички, которые помогают отвлечься от назойливых мыслей о Крейге. Жаль только, что наслаждение длится считанные секунды: тяжёлый рабочий день врывается в моё сознание и шепчет мерзкие гадости. На одну из таких гадостей я начинаю таить обиду, но моё внимание привлекает нечто более интересное, чем мои внутренние бесы.       О нет. Нет, ну только не это… но почему именно сейчас…       У меня довольно смутные представления о канадской полиции, но красный китель и бежевый стетсон я помню ещё из далёкого детства, потому мысленно ругаюсь, когда вижу высокую девушку с тёмным коротким хвостом и строгим станом. Она сидела на серо-белом коне и что-то говорила в свою рацию. Её взгляд быстро метнулся ко мне, а подведённые то ли красным карандашом, то ли красной помадой губы что-то быстро и чётко проговорили другому концу провода. Кажется, она что-то знает.       Конечно, она знает. Она знает, что вы здесь незаконно. Она знает всё. Она поняла это ещё тогда, когда ты вылез из машины. Нет, она поняла это ещё раньше, когда увидела номера твоего грёбаного пикапа. Ага. И, наверняка, нас вместе с Крейгом. Интересно, и почему она вас не разбудила? Не догадалась? Ага, да, конечно.       Ну конечно он знает. Их же дрессируют, как ищеек. Особенно в Канаде. ОСОБЕННО в Канаде.       Ёбаная Канада.       Мне пизда. Крейгу пизда. Нам с Крейгом пизда.       Мне бы хотелось потушить внутренний пожар и панику, но, в силу своей глупости и неопытности, я несколько секунд пялюсь на девушку, она, естественно, пялится на меня. Не выдержав такой битвы, я открываю дверь машины и заваливаюсь в неё обратно. Молодец, Стэн, «А» тебе за сообразительность и умение выкручиваться из залупы. Просто лучший.       Тут, как раз вовремя, выходит из магазина напарник девушки: тоже высокий, тоже в кителе и шляпе, только с русыми волосами и густыми бровями. Взгляд у него какой-то хмурый, тяжёлый. Пугающий… я внутренне ёжусь и совсем не внутренне морщусь.       Надо бежать. Надо бежать. Надо бежать. НАДО БЕЖАТЬ И КАК МОЖНО СКОРЕЕ.       Чисто механически поворачиваю ключ до стартера, жду несколько секунд и дожимаю его до конца. Мотор скрипуче ревёт впервые за нескольких долгих дней. Я не слишком терпеливый, потому, как только мотор перестаёт греметь, а копы начинают ещё пристальнее смотреть за моими действиями и машиной, я срываю по газам и вырываюсь с парковки. Что-то гремит, в багажнике что-то затряслось, но меня это ни капли не волнует. Сердце колоколом стучит в ушах, кровь по венам не огнём, а ядом, и этот яд медленно тянется прямо к моему сердцу, к моей голове. Он туманит сознание и взор, и я только чудом веду машину ровно, пусть и слишком быстро. Лишь бы штраф за превышение скорости не пришёл. Тогда точно будет полный атас.       Мысли снова сжимаются плотным клубком. Я почти задыхаюсь, но всё это происходит только и только в моей голове. Вся эта ненужная паника, которая так хорошо дружит с моими голыми и податливыми эмоциями. Я сжимаю руль до белых костяшек и очень стараюсь держать лицо. Очень. Честно.       Я ОЧЕНЬ СИЛЬНО ПЫТАЮСЬ.       Когда машина наконец останавливается, а я перевожу дыхание, мне кажется, что моё сердце пропускает несколько долгих ударов, но всё это бред и мифы. Бред и мифы… хотелось бы мне либо быть сумасшедшим и торчать в психушке, либо быть ребёнком и верить в сказки. Меж этим всем успеваю подумать о том, что жизнь тоже сказка.       А сказка эта — наёбка.       Для уёбка.       Угадайте, кто уёбок?       Я снова сжимаю руль и утыкаюсь в него лбом. Волосы противно липнут и лезут в глаза, а долгий машинный гудок давит на уши, но сейчас это всё мне кажется такой невероятной мелочью. Серьёзно, я чуть не пережил инфаркт, а мне всего восемнадцать. Я настолько отчаялся, что готов утопиться в объятиях безвыходности. Вот только мой пассажир не разделяет моих интересов и оттягивает меня за воротник футболки. Два пыльных глаза смотрят на меня несоизмеримо долго. В них я читаю такой простой вопрос, на который так сложно найти ответ:       «Какого хуя, Марш?» — На заправке были копы, и я подумал, что лучшим решением будет свалить, — скомкано пояснил я Крейгу и невесело улыбнулся. Он зажмурил глаза, словно пытался переварить информацию, но я готов поспорить, что ему просто было тошно смотреть на меня, особенно после того, как я вновь втянул его в очередную залупу. — Даже если бы мы не шумели, они бы всё равно докопались. Номера-то на машине американские. А документов на въезд у нас нет… — …по пизде, — бормотал Крейг, сцепив лицо руками. Я не понял, что именно он делал: то ли пытался проснуться, то ли из последних сил сдерживал эмоции. — Что? — спросил я его и хотел убрать руки, но он прекрасно с этим справился и сам, а по мне прошёлся жгучим металлическим холодом. — Почему у тебя абсолютно всё идёт по пизде? Блять, Марш, если мы выберемся отсюда, я уверен, что даже так у тебя всё будет через жопу: не поступишь, сдохнешь где-нибудь в своём «космосе», начнёшь общаться с каким-нибудь задротом-неудачником или женишься на наркоманке. — Ну, одно я уже сделал, — обидчиво выплюнул я и перевёл взгляд с Крейга на пейзаж за лобовым. Лес. Непроходимый лес. Это намёк на то, что наша ситуация настолько нерешаемая, или на то, что в наших с Крейгом «отношениях» тоже джунгли вьются? Твою же… я опять не о том думаю. — Господи, за что мне это? — он пытается не стонать, но выходит у него не очень. Кажется, что раньше он был чуточку сдержаннее, чем сейчас. Ну да, Стэн, посмотрел бы я на тебя, если бы ты попал в такую же…       А ведь ты попал. Точь-в-точь ситуация, вплоть до миллиметра волос на коже. Но почему я так спокоен? — Не поверишь, но я тоже задаюсь этим вопросом, — фыркаю в ответ Такеру и снова смотрю на него. Его брови неестественно хмурятся у переносицы, а губы сжимаются так плотно, что чуть ли не краснеют. Н-да, как бы я его не боготворил, но сейчас он выглядел не очень-то привлекательно. Растрёпанный, с отёками… Стэн, ты ебанутый? Ты вообще понял, что ты СЕЙЧАС подумал? — Надо придумать, что нам делать… — Заебись решение, как что надумаешь, мне скажи, — не затыкался Крейг, так сильно похожий в данный момент на вечно дёрганого Твика.       Твик. Это именно он виноват в том, что Такер такой нервный. Он разрыхлил его вечно холодную почву. Он расковырял мозги, запихнул в них своих тараканов и заставил их танцевать чечётку. Если бы не Твик, Крейг бы остался спокойным и равнодушным. Господи, кажется, я и впрямь его ненавижу… а может, Крейг всегда был таким, просто не показывал? Все так наивно воспринимали его за заносчивого задрота, а он мог оказаться вполне тонкой и ранимой натурой… не настолько тонкой и ранимой, как я или Баттерс, но всё же… нет, это уже что-то за гранью фантастики.       Даже для тебя, Стэн, это слишком. — Ты охренел связь с космосом устанавливать, когда я тебя тут проклинаю? Ау, Земля вызывает Стэна Марша! Такой здесь имеется? — Крейг бесится, я тоже весь на нервах. Совсем не знаю, что делать. Разрываюсь между желанием заткнуть его и ударить. — Может, вернёмся, нет? И я сейчас не про космос! Вообще про него забудь! — хотя нет, разрываюсь только между желанием успокоиться и въебать ему по таблу… — Башкой своей подумай: они наверняка уже сообщили в участок о том, что кто-то нелегально проник на территорию страны и удрал от полиции. Если мы вернёмся, то подставим сами себя, — рявкаю в ответ и пялюсь на Крейга вечные секунды. — А ты разве уже в этом не подсобил? — снова плюётся Крейг, а я корчусь.       До боли знакомая ситуация. Я злой, эта змеюка — язвивая. Где-то я уже это видел…       Крейг продолжает что-то бормотать про то, какой я «гадкий и противный», а я на несколько минут и впрямь устанавливаю какую-то связь с космосом.       Смотрю на пейзаж за окном Такера и без труда узнаю озеро, воспоминания о котором я так и не успел запечатлеть. Что, Судьба, это моя вторая попытка, да?       Игнорирую Такера и все его попытки призвать меня обратно на Землю и вылезаю из машины. Я осторожно подхожу к высокому краю и долго смотрю по диагонали вниз, прямо на водную гладь. Маленькие волны катятся по поверхности и отражают в себе солнце. Ровные, светлые камни осыпаются под каждой весёлой волночкой. Дыхание перехватывает, как и в тот раз, но прямо сейчас у меня кружится голова не от восторга, а от высоты. Я опасно наклоняюсь вперёд, но меня вовремя хватают за локти и тянут назад. Такер смотрит на меня как-то слишком взволновано, от чего мысли в моей голове спутываются окончательно, и мне, будучи в заветном бреду, кажется, что это волнение — страх. Страх за меня и за мою жизнь. Но всё это глупости. Глупости, которые придумал я сам.       Вовсе он за меня не боится. Он просто решил помочь. Снова. Опять. Удивительно.       На силу отворачиваюсь от Крейга, с которого уже семь потов сошло из-за волнения, и осматриваюсь по сторонам. Как бы здесь не было красиво, а действительно нужно что-то думать и делать. Первое — и самое важное, — оставаться на полянке нельзя, потому что так нас легко заметят и вычислят. Значит, нужно где-то спрятаться…       Я снова смотрю вниз и утыкаюсь взглядом на каменный пляж. Машину, конечно, на нём не припаркуешь: скатиться в воду, как два пальца обоссать, — но вон на том пригорке, да за теми кустами… меня осеняет, и я радостно запрыгиваю в машину. Крейг, наверное, на интуитивном уровне понимает, что ему следует сделать то же самое, потому в считанные секунды оказывается на пассажирском и, на всякий случай, пристёгивается. Скептически на него пялюсь. Он скептически пялится в ответ. Нет, вообще, он молодец, потому что я ни хрена не знаю, что и как по дороге, но это его недоверие… ладно, плевать, потом выебу себе этим мозг. При лучшем расположении духа выебу мозг и Крейгу.       Спускаемся по ямкам и кочкам очень медленно и осторожно. Стараюсь следить за каждой веткой и каждым кустом, но, судя по насупившемуся Крейгу, получается у меня не очень. Хочется сказать ему, чтобы он не волновался, но мои слова вряд ли подействуют на него нужным эффектом. Скорее, наоборот, заставят усомниться в сохранности его жизни ещё больше.       С божьей и вселенской помощью мы доезжаем до возвышенности, на которой я аккуратно паркуюсь за высокими кустами. Наконец глушу двигатель и бросаю косой взгляд на стрелку бензина. Тихо радуюсь тому, что топлива хватит ещё надолго. Мысленно благодарю Стива за его душевную доброту.       Ещё пару секунд я о чём-то думаю, а потом открываю дверь и выбираюсь из машины. Пробираюсь через колючие кусты и магическим образом не ломаю себе ноги, спрыгнув с невысокого обрыва. Н-да, немного просчитался, но пусть лучше так, чего ничего. Вскоре хлопает и пассажирская дверь, и вот Крейг оказывается рядом со мной, тоже чуть не навернувшись и несладко выругавшись. Я смеюсь, осторожно сажусь на край выступа, в надежде, что он не осыплется, а я не полечу вниз, и смотрю на воду, которая находится в нескольких метрах от меня. Такер делает то же самое, и вот мы вдвоём, в абсолютной тишине, наслаждаемся пейзажем. Ну, я наслаждаюсь, а что делает Крейг, я не знаю. Может, мечтает меня утопить…       Что думать и делать я, на самом деле, не знаю. Мой далеко не позитивный настрой выбивает все мысли. Боль, которая ждала своего часа, чтобы коварно вернуться, снова стучала по вискам и тянула в затылке. Интересно, сейчас у меня голова разболелась всё из-за того же недосыпа, или уже от стресса? Впрочем, не важно.       Так не вовремя подкатило мерзкое чувство обиды. Причём я не знаю, на что и почему обижаюсь. Мне просто душно и тошно от того, что мне насолили. Кто — неважно, судьба, Крейг или я сам. Просто есть это уёбищное чувство, что скребёт на душе кошками. И ничем ты его не прогонишь. Ни работой, ни мыслями, ни алкоголем…       Пусть меня и не отпускает обида, я всё ещё взбудоражен и растерян. Наверное, стоит проверить запасы еды, воды и одежды. Изведать место получше, подумать о ночлеге. Когда нам стоит вернуться? Если сегодня девятое, то совсем скоро должен приехать Сэм. Хотя, только пять дней прошло, какое скоро… пять — почти неделя! Значит, скоро! Давай, Стэн, утешай себя дальше…       Как же глупо искать что-то позитивное в столь безвыходной ситуации. И как же глупо было искать что-то негативное в обычной жизни. Серьёзно, я готов с пеной у рта спорить о том, что даже проснуться в Канаде в компании Крейга — не так уж и плохо, как во всё той же Канаде, всё с тем же Крейгом, скрываться от копов. Да я согласен застрять в одном только том утре, когда мы с Крейгом проснулись вместе в моей машине, ещё не зная, что нас ждёт, чем проживать всё это.       В груди что-то невольно тяжелеет, потому я долго выдыхаю и скрещиваю руки на груди. Как же хочется оградиться от всего этого мира. Просто взять и запереться в своём коконе. Таком тёплом… возможно, было бы неплохо переродиться ещё раз. Просто так… «по приколу»…       Мысли о безвыходности нашей ситуации как-то надоедают, потому я выхожу из транса и неожиданно даже для себя дёргаюсь, когда Крейг тяжко вздыхает и качает головой из стороны в сторону. Он шепчет что-то сам себе и утыкается лицом в свои ладони. Мне хочется дотронуться до него и сказать ему не париться, но я почему-то кладу голову на его плечо, а руку запускаю в волосы и начинаю массировать макушку, успокаивая. Он машинально дёргается, но больше ничего не делает. Даже ничего не говорит, хотя я готов поспорить, что сейчас у него максимально прескверное настроение и от потока кислоты меня спасает только один неосторожный шаг.       Мы растворяемся в невыносимом когда-то молчании, потому я снова возвращаюсь к своим не радужным мыслям. А что, если нет никакой погони, и я всё выдумываю? Кому какое дело до двух подростков, которые спали в машине на парковке? Может, не стоило срываться?       По своей глупой привычке смотрю в прошлое и пытаюсь в нём что-то изменить. Как ни бейся, а ничего уже не попишешь. Жизнь — это чистовик, и если ты допускаешь в нём ошибку, то другой листочек не возьмёшь, не перепишешь заново. Единственное, что ты можешь сделать — это вычеркнуть что-то из своего сознания. Человека, ситуацию или ещё что-то. От этого прошлое не изменится, но ты будешь чувствовать себя лучше. Жаль только, что я так не умею. Всё, что я могу, это постоянно накручивать себя из-за того, что повёл себя неправильно, вновь пошёл поперёк правил, до безобразия изменил свой почерк.       Я жую себя двадцать пять на восемь. По поводу и без. Просто для профилактики. Чтобы не расслаблялся. Множество людей делает также… я искренне уверен, что Крейг тоже себя накручивает. Пусть он и делает это не так заметно, или намного реже, чем я, но я уверен. Всем надо иногда пострадать. Не от жизни, а от своих собственных загонов и заёбов. Просто сесть и сладко выебать себе мозг. Чтобы скучно не было…       Как-то я думал о том, когда я стал таким скучным и апатичным. Удивительно легко я пришёл к самому простому объяснению, которое только можно было найти.       Взрослая жизнь начинается там, где твой детский мир становится серым.       Я просто вырос. Теперь я не мечтаю о Соньке вместо Плойки, или о пижамке с Терренсом и Филиппом. Сейчас у меня другие хотелки. Хочется пострадать. Хочется думать и ловить себя на мысли, что устаёшь ты только от того, что думаешь. У тебя полно сил делать что-то, но как только ты заводишь свою адскую шарманку и начинаешь о чём-то размышлять, то никаких сил уже не остаётся. Они тратятся на бесконечные раздумья, эмоции и жесты. Ты хочешь чиркнуть строчку или набросок, а сил на это просто нет. Зато есть силы подумать о том, как ты ничего не успеваешь и какой ты ленивый. Но что поделать… такой уж выпал век.       Шея порядком затекает, но у меня нет никакого желания поднимать её с плеча Крейга. Наоборот, хочется просидеть так несколько лет. Я не хочу ничего решать, не хочу насиловать свой мозг чересчур тяжёлыми мыслями. Я проснулся где-то с полтора часа назад, а до этого всю ночь не спал, слушая свою магнитолу и размышляя о том, что мои чувства никогда не будут взаимными, потому что счастье в виде меня мало кому нужно. Мои мысли сейчас слишком бредовые, чтобы прислушиваться к ним и следовать по их указу. Лучше сделать вид, что их вообще нет. — Я ненавижу… тебя, — сипит Крейг, и я краем глаза замечаю, как дрожат его руки. Весь он неожиданно начал дрожать как осиновый лист, а дыхание его сбилось в быстром-быстром танце. Пару раз он шумно глотает воздух через рот, из-за чего на губах его остаётся слюна. Разок шмыгает носом. Я на интуитивном уровне чувствую, как что-то капает на мои волосы.       Молодец, Стэн, ты довёл его до слёз…       Нет, это не моя вина. Крейг просто натерпелся. Слишком долго он копил в себе весь негатив, который он просто физически не мог никуда выплеснуть. Это я в силу своего темперамента и своей «чувствительности» легко поддаюсь минутным эмоциям, а Такер терпит, и терпит он долго.       Я поднимаю голову с его плеча, осторожно касаюсь бледной шеи и медленно притягиваю Крейга к себе. Его нос утыкается куда-то рядом с ключицами, а влажные ресницы щекочут мой кадык. Он пару раз слабо ударяет меня кулаком по груди, но после расслабляет руку и держится ею за тонкую ткань футболки. Короткие ногти несильно впиваются мне в кожу, влажные ресницы дёргаются на моей шее, ровный нос долго возится по ключице. Я мягко кручу на пальцах его короткие, чёрные, но блестящие на редких лучах солнца волосы и аккуратно перебираю прядки. Краем уха ловлю тихие всхлипы, а взглядом брожу по красивым ушам, скромно выпирающему седьмому шейному позвонку и немного сгорбленной спине. Любуюсь. В наглую и неуместно, но любуюсь. Кажется, что я забываю, как дышать, когда Крейг всхлипывает в очередной раз и жмётся ближе, ёрзая кончиком носа по моей впадинке между ключицами. Он оставляет на моей шее влажные следы от слёз и поднимает голову. Я слепо веду рукой за его движениями и скатываюсь ладонью к его скуле. Его красные, заплаканные веки обрамляют ровно по кругу покрасневшие глазные яблочки. Зрачки ползут своей чернотой к самым краям радужек, закрывая впервые потеплевший за столь долгое время металлик.       Я поддаюсь слепому, голому и нервному желанию и тянусь навстречу Крейгу, но вместо первого, чувственного поцелуя получаю горячую ладонь и отрицательные кивки. — Это лишнее, — шепчет Крейг и убирает мою руку со своей щеки. Он прикрывает глаза, медленно дышит и успокаивается. Потом, подняв тяжёлые фарфоровые веки, он тихо шмыгает носом и вытирает кончиками пальцев слёзы, которые слишком красиво соскальзывают с отросших ногтей. Поджав губы и облизнув их, он посмотрел на меня. Глаза яркие и жалящие… он глядит на меня своим нечитаемым взглядом и выдаёт тихое, почти неслышное, — спасибо.       Я рвано киваю, а моё сердце пропускает очередной громкий удар.       Кажется, именно в этот миг ко мне пришла простая истина.

Нет пути назад, Стэн. Вот она — твоя новая муза и твоя персональная причина жить.

      И эта истина так меня душит… — Давай уже что-нибудь сделаем, — сипит Крейг после долгого молчания, которое воцарилось между нами. Это сипение мне кажется невероятно милым, но я старательно контролирую свои эмоции и возвращаюсь к нашей общей проблеме.       Нам и вправду нужно что-то делать. — Посмотри на панели за рулём, сколько сейчас времени, пожалуйста, — хриплю Такеру, и он послушно встаёт с места и тянется к машине. Пока он ищет время на панельке, я пытаюсь проглотить ту овсянку, которая застряла в моей глотке и не хотела проходить дальше.       Ну почему любить так больно? — Половина одиннадцатого, — говорит Крейг, но возвращаться ко мне не торопится. Я пытаюсь проглотить вместе с кашей обиду, но она не лезет ни в какое горло.       Встаю со своего места и подхожу к машине. Возникаю рядом с Такером, после чего открываю заднюю дверь и вытаскиваю свои сумки на землю. Он, немного подумав, тоже достаёт свои вещи и наблюдает за моими действиями. Я раскрыл первую дорожную и стал искать в ней какие-то запасы еды, но ничего, кроме своей одежды, я не нашёл. В неком отчаянии я открываю вторую и там отыскиваю столь желанный клад. Правда, всего у меня оказалось пара пачек какого-то печенья и несколько пакетиков чая, которые моя мама запихнула в мою сумку, пока я не видел, но даже этого вполне хватило бы на день.       У Крейга «клад» оказался побольше: не раскрывая чемодан, он сразу прожужжал замком сумки и достал из неё пачку с карамельками, пакет с сухарями, пару упаковок чипсов и жвачки, уже имеющееся у меня печенье, упаковку сока и… — Что это? — скептически пялюсь на контейнер с каким-то сомнительным содержимым. Кажется, там что-то движется… — Кажется… лазанья? — открывать предполагаемую «лазанью» Крейг не решился, потому просто убрал её обратно. Ну да, только царства плесени нам туту не хватало. А может, и не только её…       Я смотрел на наш скудный провиант и пытался оценить наши шансы на выживание. К сожалению, с каждым новым взглядом на ситуацию, наш процент стремительно падал. — Погоди, я оставлял пару банок в багажнике, — проговорил Такер и метнулся к моему пикапу вновь. Через несколько минут он выставил передо мной целый набор из нескольких банок с томатным супом, пары консервов с лососем и столько же с курицей. Потом рядом с ними появились три-четыре (я точно не помню) литровые бутылки с водой. У меня чуть челюсть не оторвалась, когда я увидел наши новые запасы. Потом я окинул картину целиком и чуть не подавился воздухом. Конечно, на неделю вряд ли хватит, но дня на четыре…       Господи, чтобы я без Крейга делал? Умер бы, что ещё… — Крейг ты… ты охуенный, ты знал? — поднимаю глаза на Такера и встречаюсь с его смущением. Невольно смущаюсь и я. Что ж это такое… — С-спасибо, — отвечает он и нервно дёргает мочку уха. Я пытаюсь вспомнить, что это означает на языке тела (я не шарю, но интересуюсь), но как-то быстро на это забиваю и смотрю на «добычу» вновь.       Что ж… нам надо как-то отсюда выбраться и не умереть до того, как наступит наше «Чудесное спасение».       За мыслями и обустройством нашего временного жилища день пролетел слишком быстро и незаметно. Я сидел на влажных камнях, в нескольких сантиметрах от воды, и всматривался в чернеющую гладь. Солнце медленно заваливалось за горизонт, облака толстыми мазками закрывали небо. Я чиркал в дневник события прошедших дней и думал о том, что будет завтра. Наверное, мы с Крейгом проснёмся и проживём день также, как и все предыдущие дни до этого: в молчании и абсолютном наплевательстве друг на друга. Может, перекинемся парой слов и выкурим одну сигарету на двоих, а может, и не скажем ничего друг другу. Всё же, мы совсем разные, чтобы сойтись. Даже как друзья…       Противоположности притягиваются, да? Ну, не знаю, пока что мы с Крейгом всё ещё по разные стороны баррикад. И почему в моих словах вновь слепая надежда?.. это «всё ещё»…       Так или иначе, а мысли мои кончаются, потому я закрываю свой блокнот и оставляю его рядом с собой. До моих босых ног тихо доходит тёплым языком вода, и я на мгновенье успеваю представить, что я в каком-то романтическом фильме, где герой обрёл покой и умиротворение на каком-нибудь далёком краю Земли, где только вода да морской бриз. Героя уже не терзают прежние заботы — он смотрит в своё многообещающее будущее и думает о том, в какой цвет перекрасит стены на кухне в своей новой квартире…       Мне бы хотелось быть этим героем. Хотелось бы на мгновенье стать частью какой-нибудь истории и прожить жизнь, ничего не боясь и ни о чём не жалея. Мне бы хотелось мечтать и не бояться, что мои мечты разобьются на тысячи осколков о чьи-то неосторожно сказанные слова.       Как глупо думать о чём-то таком, когда ты стоишь на краю мира.       Ещё глупее думать, что этот мир — это реальность. — Эй, воды хочешь? — спрашивает Крейг, и я оборачиваюсь на его голос. Он стоит в каких-то лёгких шортах и футболке, а с его плеч свисает плед. Он кажется таким домашним и ручным, но всё это глупости и бред наития. — Нет, спасибо, — отвечаю ему и тяну ноги навстречу воде. — Ты что-то писал? — он спрашивает слишком осторожно, даже волнительнее, чем раньше. Мне кажется, или перемена случилась не только во мне, но и в Крейге? Если это так, то это плохо… — Да, делал пометки… — Можно почитать? — он тянется рукой к моему блокноту, а я и не замечаю, как хватаю его за руку. — Тебе жалко, что ли? — привычно кривится Крейг и смотрит на меня недовольным взглядом. — Жалко у пчёлки, — успеваю съязвить и отпускаю его руку. — Там есть кое-что… — Что-то личное? — спрашивает Такер и поднимает мою книжку. — Ну… сомневаюсь, что тебе понравиться, — стараюсь не подавать виду, но сердце предательски начинает биться быстрее. Надеюсь, что его гулкий ритм слышу только я.       Крейг ничего не отвечает и начинает листать мой блокнот. Он пропускает несколько страниц, которые наверняка уже прочитал и, возможно, перечитал. Он останавливается лишь на некоторых и что-то высматривает на них — то ли даты, то ли лица. Между тем, я как-то расслабляюсь и снова смотрю на воду перед собой. Она такая же спокойная и тихая, как и была несколько дней назад. Единственное, что в ней изменилось, это цвет. Он стал глубоким, насыщенным. Как бордовое вино.       Озеро тонет вином в алом закате. — Книжка… порвалась, — говорит Крейг, и я поворачиваюсь к нему. В руках он держит мой блокнот и несколько вырванных листов. — Каким образом? — говорю я чересчур спокойно, хотя ещё недавно я готов был его стереть с лица Земли просто за то, что он делал пометки в моих записях.       Кажется, сейчас я готов его убить, а потом убить повторно. И, знаете, не просто убить, а со смаком. Поставить ногу на его бездыханное тело и ликовать. А потом повторно раскроить ему череп. Как Раскольников. Или расстрелять из автомата, если по Ремарку. Ещё можно вызвать на дуэль, но этот придурок дуэли не достоин. Можно превратиться в обезьяну и распотрошить на мелкие осколки, если это единственное, что вы знаете у По.       Во всяком случае, моя месть будет сладкой и холодной. Только… надеюсь, что она не будет муторной и не заберёт всю мою жизнь, если вспоминать про Дойла и его Этюд.       Господи, что я несу. — Тут страницы слиплись, я попытался… — тяжёлым вздохом я перебиваю Крейга, потому он замолкает и с кислой улыбкой передаёт мой блокнот мне. Я повертел его в руках, посмотрел на вырванные листы, запихнул их куда-то в середину и положил блокнот с другой от меня стороны, подальше от Такера. Он мой жест не расценил, потому просто поправил плед и выпрямился, словно статуя. Не Аполлон, не Афродита, но такая же красивая.       Он безразлично глядел на воду, вода равнодушно глядела в ответ. Я в их душевной перепалке участвовать не особо хотел, но ноги меня не слушались, а потому я сидел и наблюдал за происходящим. — Уже поздно, — произнёс Крейг и посильнее укутался в плед. — Предлагаешь пойти спать? — усмехаюсь и беру в руки свой блокнот. — Ну… можем поболтать прежде, чем ляжем спать. Сейчас стемнеет, а я не хочу пробираться впотьмах по кустам, — он грустно вздыхает и смотрит на меня.       Несколько секунд я тону в глубоком металлике, а после встаю со своего места, оставляю влажные камни и, вздохнув мокрый воздух напоследок, двинулся к машине. Такера просить не пришлось: он послушно пошёл за мной. Свободно мы пробрались через кусты в мою машину. Хлопнули дверьми и несколько секунд сидели в темноте. Не кромешной, но густой. Я уже собирался повернуть ключ и включить лампочку, как Крейг прервал меня своим шёпотом.       Таким горячим и томным. — Стэн… сегодня, когда ты пытался… ты в меня влю?..       Мой больной мозг кричит немое: «Да!», — но мои губы произносят совершенно другие слова. Я отравлен. — Ты мне понравился. Но я в тебя ещё не влюбился.       Ложь. Наглая ложь. Пустая ложь. Я отравлен ложью.       Мне так больно лгать в эту минуту… — Понятно, — произносит чуть уверенней Крейг и замолкает.       Я поворачиваю ключ, включаю лампочку.       Тысячу мимолётных мгновений я смотрю на Такера. На его лицо, губы, ресницы, в зрачки.       Я заглядываю в самую душу.       И эта душа — моя.       Кажется, что сейчас я поступаю как никогда глупо. Этот смешной самообман… минутная горячка чувств и эмоций. Наивные, но сильные желания. Эта неспособность сказать лишнее слово, которое станет последним мазком на картине.       Таким смелым мазком.       Как жаль, что я такой трусливый художник.       Сейчас я прислушиваюсь только к чувствам, которые переживаю в настоящем, никаких оглядок назад и бросков в будущее. Завтра будет завтра. А сегодня…       Сегодня я схороню всё то, что не имел права высказать вчера, и так трусливо промолчу завтра.