Градусы

      Мы все боимся заболеть. Нет, я не говорю сейчас про ипохондриков, которые бегают с аптечками и измеряют давление-температуру каждую секунду. Я говорю про нас с вами и про обычное разочарование, когда ты просыпаешься и осознаёшь, что сегодня можно никуда не идти. И, вроде, радостно, но гадкое состояние говорит об обратном.       Как ужасно мы выглядим и как дурно себя ощущаем, когда коварный вирус пробирается под кожу и диктует свои правила. Он скарабеями ползёт по венам и растворяется смертельным ядом прямо в органах. И этот яд ничуть не щадит. До вспышек в глазах, до пульсации в голове, до стука зубов он течёт по организму и ведёт свою грязную, коварную и мерзкую игру. Игру, в которой выжить не каждый сможет. Game over…       Луна рассекает своим ярким светом облака, чёрный небосвод и листья на ветках деревьев. Холодный луч бродит по салону, зажигает ленты с фотографиями, тонет в стёклах окон, рассеивается туманом где-то внизу. Он заливает собой всё, что заперто в нескольких жалких дюймах. Всё, кроме меня и моих мрачных, затянутых прочной плёнкой мыслей.       Помимо болезней физических, есть болезни душевные. Все мы боимся своих мыслей. Параноики и шизофреники боятся их в большей степени, чем обычные люди. Люди в депрессии предпочитают не думать вообще, ведь каждое лишнее слово в голове режет по душе без ножа. Суетливые, вечно занятые не могут продохнуть от всей той каши, что варится в голове, и которую они едят на завтрак, обед и ужин. Слабые не могут позволить себе кроткой мысли о завтрашнем, беззаботном дне.       Вне машины — громкие звуки птиц, сверчков, тихо спящей воды и холодного ветра. Но внутри, в этом слишком маленьком в эту долгую секунду салоне ничего не слышно. Все звуки в нём умирают, и у них нет ни единого шанса на выживание или воскрешение. Они разбиваются о толстое стекло вакуума, которое я возвёл вокруг себя, и сыплются нe осколками, нe черепками, а пыльной крошкой куда-то на пол.       Дежавю… Больше, чем мыслей, мы боимся своих действий, ведь всё, что в голове, в голове и остаётся. А вот то, что вырывается наружу, совсем иное. Неосторожно сказанные слова заставляют нас краснеть и отводить глаза. Неправильный жест вызывает череду волнений у собеседника. Не вовремя сделанный шаг не даст возможности пойти на попятную. За наклон головы можно раз и навсегда потерять возможность повернуть назад.       Всё, чего мне хочется в этот миг, это провалиться в глубокий сон и не просыпаться ближайшие лет двести. Просто уснуть и забыть об обычной жизни, которая так беспощадно тревожит сердце и душу изо дня в день. Но глаза не смыкаются, а простуда помогать мне никак не хочет. Наоборот, только мешается и капризничает. Энергия бьёт ключом по голове, груди и чему-то внутри. Органы сворачиваются тугим узлом, из-за чего возникает отвратительное чувство тошноты. Вот уже рвота подступает к самому корню языка, но оседает обратно и не решается выйти наружу. И от этой рвоты не избавиться: она вцепилась в своё новое место хваткой мертвеца, желающего жизни, золота, да чего угодно, но только не смерти.       Скверно, но что поделать.       Мы так боимся ошибаться. Корим себя, когда всё валится из рук или выходит из-под контроля. Виним себя за многоминутный ступор, с которым не можем справиться. Ещё больше жалеем о том, что так напряжены в этот самый момент. Вроде бы, ничего сложно, просто сказать, просто сделать, просто понять, тем более, когда всё это ты делаешь постоянно, доведя до автоматизма… но мы не можем. И потому мы так судорожно трясёмся после… дрожь такая липучая и противная.       Закрываю глаза руками и ёжусь от неожиданного холода. Он склизким языком ведёт по ногам, чертит по пяткам, обсасывает пальцы, поднимается выше, любовно целуя голени-икры-колени, и голодной походкой, коей он идёт по ляжкам и бёдрам, добирается до тела. Ледяной дорожкой он впадает куда-то в живот, тягуче течёт по солнечному сплетению, рисуется вокруг сердца, скользит инеем меж артерий, вен и капилляров, забивается в дыхательную трубку и бежит по ней тонкой, густой струйкой к моей разгорячённой голове. Но лёд не сковывает мой мозг и не заставляет меня заснуть вечным сном, как бы мне самому этого не хотелось. Лёд тает, ломается, крошится, когда сталкивается с жаром моей головы. Внутри черепной коробки в страстном танго беснуются черти, и это ни капельки меня не радует.       Лучше бы умер…       Паника цветёт в нас красными маками, розовыми пионами, золотыми хризантемами, когда дело касается смерти. Мы все такие смелые, когда говорим: «Все мы умрём когда-нибудь», — но нам так страшно в ту самую минуту, когда мы висим на волоске от погибели. Вот только что тебя чуть не сбила машина, ты почти утонул, ты едва ли не умер от чьих-то рук… разве тебе не было страшно в ту самую секунду, когда ты понял, что пути назад нет? Всё, на этом твоя прекрасная жизнь или жалкое существование обрывается, нет ничего более и после.       Ты так легко подписываешься на суицид в тот самый момент, когда прекращаются муки, и открываются двери совершенно иной жизни. Да, ты плачешь, да, тебе больно от того, что тебя душат люди и их равнодушие. Их эгоизм. Ты кричишь от боли, я слышу. Но разве это всё не закончится? Ты правда думаешь, что ты слабый?       Я почти задыхаюсь от давления машины: потолок, панель спереди, стекло сзади, двери и каркас — всё давит и всё готово превратить меня в маленькую точку, а потом стереть с лица Земли и эту точку. Мой вакуум против меня же, и меня это пугает. Бесконечно пугает.       Мы боимся собственной слабости, но не всегда понимаем, что мы вовсе не слабы. Мы просто путешественники, заблудившиеся в ящике Пандоры. Мы думаем, что выхода нет, но забываем о самом важном — у ящика есть крышка, у крышки — секрет: она открывается. Откроется крышка, исчезнут проблемы. Всё это кончится. Рано или поздно. Это пройдёт. И с пакетом мокрым на голове, да с чем угодно…       Просто перестань бояться.       Неплохая уловка, да?       Я тоже так думал. А потом перестал…       Дверь открываю с огромным, непосильным мне трудом, и сгусток звуков врывается в мою голову без остатка. Где-то в кустах шуршат ещё не ушедшие в спячку жучки, в верхушках деревьев заночевал ветер, по водной глади тихо бегут водомерки. Вдалеке ухает сова, за холмом щебечут сверчки, в небе шумят звёзды. Они пульсируют, чавкают, сплетничают, пищат, жужжат, смеются. Смеются над всеми нами — жалкими людишками, которые никогда не смогут в полной мере оценить их красоты.       Дешёвые проститутки, чтоб их.       Так страшно нынче быть искренними. Мы боимся быть неуслышанными, боимся быть одинокими. Нам страшно представить, что с нами станется, если мы не оправдаем собственных ожиданий и нарушим данные нам самим обещания. Застыдимся. Расплачемся. Влюбимся…       Можно бесконечно разыгрывать роль идиота, таскать побитые маски, шутовскую гранголу и замызганные котурны на шнуровке, но какой в этом смысл, если в современном мире нужна душа, а не клоунада, что качается на тонкой верёвочке вместо неё? Верно, смысла никакого, а страх есть.       И этот страх теснится где-то под рёбрами, прочь лопаток.       Дыхание. Такое тихое, смешанное с сопеньем, но дыхание, которое рассекает воздух одним своим существованием. Оно мелодичное, как и сопенье, что вновь напоминает скрипку среди виолончелей. Такую одинокую…       Звуки давят не хуже машины, но с ними я справляюсь куда быстрее. Они остаются где-то на периферии моего внимания, а я полностью отдаюсь уже знакомой мелодии. Плевать. Плевать на всё, когда моё спасение так близко…       Все мы боимся быть не такими, какими сами себя построили. И я сейчас говорю не про ту часть души, которая лежит на поверхности, и которую видели абсолютно все сотни тысяч раз. Я говорю про ту, которая зарыта глубоко в груди, под сердцем, и достать её подвластно лишь избранным.       Где найти таких избранных, я, увы, не знаю. Мне не часто попадались люди, к которым я мог подойти и понять, что они «те самые». В толпе их не сыщешь, как ни старайся. Они плавают где-то высоко в небе, подобно облакам, и сваливаются тебе на голову, как ливень в самый жаркий день. Появляться в самые неподходящие моменты — несомненно их главный конёк.       Мои веки сковываются, а пьяная голова ловит такт. Вверх, вниз, сопенье. Вверх, вниз и по струнам…       Мы боимся не найти таких людей и навечно остаться наедине с собой. Даже если и появится тот, кто сможет скрасить вечер своей компанией, не факт, что он же сможет скрасить и жизнь. Вы можете пить кофе по утрам, ходит на выставки, смотреть Netflix, но через какое-то время всё равно разбежитесь. Будь то друг, любимый или…       Вот только осознание этого доходит через километры лет.       Смотрю на Такера так долго, что забываю счёт времени. Возможно, прошло всего пять минут, а может быть, и несколько часов. Что сейчас? Глубокая ночь или ранние предрассветные часы? Не знаю, они меня не заботят. Я прикован к бледному лицу, присущим только Крейгу чертам, его струящимся волосам… чёрные брови свелись у переносицы, длинные ресницы редко дрожат, тонкие губы слегка припухли, руки крестом на груди лежат.       Такой расслабленный и напряжённый одновременно.       И эти километры лет пугают не меньше. Пугает вечность и её белоснежное полотно. Пугает неизвестность и её подруга-тьма. Даже известность стелется страхом, будь она со своими «подружками» или без них.       Всё, что существует в этом мире.       Воспоминания свежи и жалят ядовитым дымом. Какой-то неизвестный мне химический состав обдаёт мою шею, щёки, уши и голову всякий раз, стоит мне вспомнить томный поцелуй и горячие руки. Тело всё также бьёт кусачий озноб, но вот мой мозг… его ничем не проведёшь. Он будет отравлен, хочу я того или нет.       Мы слабы перед страхом своих достоинств и недостатков. Вот здесь прядка не прокрасилась, тут лишний вес навалился волнами, а здесь родинка «не по эталону». Нам страшно признавать, что в чём-то мы не всесильны: глупы, наивны, слепы. Как мы можем быть настолько ужасными?       Ещё страшнее осознавать, что в чём-то мы превосходны. А вот нос у меня лучше, чем у неё. А у меня разрез глаз красивее. А я знаю корейский! Я умею готовить настоящую итальянскую пиццу!       Прискорбно понимать и тот факт, что плюсов на минусы всегда добрая половина. Мы идеальны и неидеальны ровно пополам. Ни достоинством больше, ни недостатком меньше. Баланс.       И мы такие — тысячные, стотысячные. Мы — обычные люди, серость, толпа. А как это ужасно в наше время…       Осторожно, почти невесомо опускаюсь на бортик, при этом не отвожу взгляда от спящего Крейга. Перед глазами всё мылится-пенится, но я стараюсь поймать его образ во что бы то ни стало. И у меня получается. Не сразу, но я вновь вижу напряжённую фигуру, терзаемую тревожным сном. Его нервные окончания — натянутые нити, из-за чего длинные пальцы пляшут сильнее обычного. Как марионетка…       Ему и вправду тревожно? Или, всё же, холодно? Не знаю. Ни черта не знаю… и почему же?..       Банально боимся быть смелыми. Накатывать грудь колесом, говорить раскатисто и уверенно, отстаивать свою позицию, скрипя зубами и отбивая ногой чечётку… нет, это не для нас. Это не про нас. Слишком сложно, слишком невозможно, слишком… слишком.       Слишком страшно.       Трогать его не решаюсь, но смотрю долго и внимательно. Я уже видел все его особенности, все его изюминки и мелочи… но что-то гадко и сладко шепчет мне над самым ухом о том, что я заблуждаюсь. Шёпот томный, скрипучий. И я слепо верю ему, потому что не могу не верить. Передо мной ещё столь неизведанный новый мир. Столь интересная и необычная книга, написанная каким-то светским доберманом, разодетым в смолистый пиджак с яркими лацканами, строгий «котелок» и круглый монокль. И с этой книгой мне предстоит вести долгое знакомство…       А действительно ли предстоит?       У отважной Смелости есть подруга Честность. Но и её мы боимся не меньше, чем храбрости. Шептать на ухо правду, в слезах признаваться во лжи, с пеной у рта доказывать истину — всё это так пугает. А что, если мой любимый узнает, что я наркоман? А вдруг, она поймёт, что не такой уж я и крутой? А вдруг она… узнает, что я не лесбиянка? Но нет же, я люблю её, конечно же я!..       Ещё страшнее признаваться себе.       Пусть мне и не хватает смелости дотронуться до длинного лица или зацепиться кончиками пальцев за волосы, я придумываю другое решение. Плавно стекаю с бортика и возвращаюсь к салону. Очень осторожно достаю из него плед Крейга и предельно тихо закрываю дверь. Делаю всё так нежно, словно от каждого моего движения и шага зависит будущее всей планеты.       Перебираюсь через бортик и со всей аккуратностью укрываю Такера. Открытыми остаются только плечи и голова, всё же остальное тонет в пледе прочь: и длинные ноги скрываются под тонкой тканью, и узкая талия больше не кажется тонкой, и пальцы мгновенно согреваются и обретают покой. Такой долгожданный покой…       Покой нам только снится…       До трясучки боимся быть эмоциональными. Заливаться смехом, умываться слезами, поднимать брови и уголки губ и наслаждаться видом заходящего солнца — всё заставляет дрожать и кричать, молить о том, чтобы это прекратилось. Злиться, биться в истерике, оставаться хладнокровным… неужели мы и правда способны на это? Как же так… какой ужас…       Осторожно опускаюсь рядом с Такером, подтягиваю ноги и кладу на них голову. Меня коробит от холода, но меня это не волнует. Не волнуют ни вздувшиеся вены, ни разгорячённая и мутная голова, ни громкие звуки, которые и не думают стихать. Всё теряет мой интерес. Всё, кроме тихого дыхания и уже спокойного сопенья. Оно почти не слышно, но, если прислушаться…       Мы боимся своих чувств. Их целое множество, но безропотно мы верим только в одно. Любовь. Мы боимся любить. Себя, других, мир и жизнь. Ведь любовь сковывает цепями, душит плётками и режет клинками. Любовь убивает, вознося тебя к небесам своим романтизмом и эйфорией.       Я уже растаял в его образе, в его красоте внешней. Сейчас я таю в его дыхании, в его кислороде… но так хочется растопиться в душе, в сознании, в мыслях и впитаться таблеткой сперва в кровь, а потом в взгляд… я так хочу понять и перенять его взгляды на жизнь. Так хочется поделить жизнь на двоих. Пусть несовместную, пусть равнодушную… но такую блаженную и, вероятно, счастливую.       Мы боимся признаваться в своих желаниях, потому что воспринимают их не иначе, как «хотелки». В чём разница? Да в простом: «желание» это нечто возвышенное, что может и никогда не случиться, а «хотелки»… они были и пройдут. Нет в этих «хотелках» чего-то метафоричного или красивого. Само слово по себе мерзкое. А воспринимают их ещё хуже: упрекают в ваших несуществующих эгоизме и цинизме. Ты просто мечтаешь о красивой вещи, а тебя упрекают в том, что ты считаешь себя бомжом. Но ты не считаешь себя таковым. В чём проблема? В эгоизме этих людей.       Высказывать свои желания действительно страшно, ведь там, где начинается свобода одного человека, заканчивается воздух второго. Ты не имеешь права мечтать и желать. Иначе, ты эгоист.       Желание раствориться в человеке захватывает сильнее обычного. Это не простой интерес, не детское увлечение, не юношеская любовь. Это что-то более сложное, возвышенное, созревшее и выросшее где-то в неизвестной галактике, цветущей на бескрайних просторах космоса. Вечного космоса, нерушимого полотна неизвестности, таинственности и искренности. Пусть и глупой, но человеческой искренности.       Желание и любовь… мы боимся пороков. Человеческих пороков, из-за которых нам уготован отдельный котёл на самых нижних кругах Ада. И это в том случае, если не по Данте.       Не ешь, не пей, не убивай, не касайся ложи разврата. Много улыбаешься, много унываешь, не чтишь родителей и Всевышнего. Имеешь свои взгляды на жизнь? Т-ц. Какой же ты глупый. Ну что за сгнившая душа… тебе место только в пекле, где черти вылижут твои пятки лишь за тем, чтобы обладать кости.       Утыкаюсь лбом в самые чашечки коленей и тихо, протяжно стону в себя. Мой охмелевший мозг превратился в растопленное желе, и это желе тянется из головы через все щели. Уши, ноздри, рот, глаза, поры, ямочки корней волос — всё это пути отступления для глупой, наивной, бесцветной жижи. Она срывается и падает на днище кузова жирными каплями. И эти капли растягиваются, превращаются в лужи и, в конце концов, разъедают дно.       Пальцами сжимаю ткань джинсов и кожу. Тело горит, но я терплю. Всё это нереально, всё метафорично.       «Но ведь рядом с пороком рука об руку граничит свобода! Так что же, мы боимся свободы?»       Да, мы боимся свободы. Свободы чувств, желаний, прав и слов. Мы боимся свежего воздуха и вольности души. Чашки сладкого кофе на подоконнике и обыкновенного человеческого счастья. Потому-то кандалы на шее тяжёлые. Оттого груз на ногах никогда не расцепится. Сперва мы утонет в власти Божьей, после власти правительственной, затем в власти родных, а там и до собственного сумасшествия недалеко.       А ведь всё так хорошо начиналось, чтоб его…       Я падаю, но мне ни капельки не страшно. Лишь захватывает дух и трепещет душа.       Какой смелый полёт фантазии… фантазии ли?       Нам страшно просыпаться. Нам так трудно оторваться от подушки и начать новый день: пойти в школу, универ или на работу. Сказать: «Привет!» — всем тем, кого мы знаем и не знаем. Улыбнуться себе же, заспанным и стоящим напротив зеркала. Страх мимолётный и почти незаметный, но он есть, как и все прочие страхи.       Ленивые языки предрассветного пламени лижут поголубевшее небо. Мои сонные веки не хотят отрываться друг от друга, как несчастные влюблённые, которые никогда не смогут быть вместе вечно. Всё, что им остаётся, это длинные и глубокие ночи, да секунды на переглядки в толпе. И то, не всегда они друг друга находят.       Рассвет в крови.       Жар окатывает с головой, но вовсе не из-за болезни. Что-то тонкое и липкое стягивает меня, и я слишком поздно замечаю, что это всего лишь плед. Ещё не остывший, но и без того такой холодный.       Каков хозяин, таков и питомец.       Мы дрожим пред Идеальным миром. Его пышные бутоны цветов, сладкий аромат конфет и пряников, лиричная мелодия кроткого поцелуя под аркой из виноградной лозы… всё дико, всё неестественно. Не бывает такого. «Не бывает», — шепчем и забываемся в густом дыме, что валит из заводских труб. Шепчем и закрываем глаза, из которых давно перестали валить настоящие слёзы. Ропщем и обрезаем волосы-ногти-мысли.       Где Крейг, я не знаю, но даже если бы и знал, я бы всё равно не предал больную мысль, которая зародилась в моей голове короткие мгновенья назад. Не знаю зачем, и кому это нужно (наверное, мне самому), но я скидываю плед и залезаю в салон.       Почему мы бежим от Идеального мира не ясно также, как и большинство причин других наших неведомых, таинственных страхов. Нечто существует и не даёт нам двигаться самостоятельно. Почему? Непонятно. Наверное, ему весело. Если этому «нечто» вообще может быть весело.       Страшно, да?       Веду ключом, завожу мотор и напрягаю застоявшиеся колёса. Действую механически, словно я сам являюсь машиной. Машина для машины. Как скучно и глупо.       Да, страшно. Мы боимся собственного страха. Что-то мне шепчет на глубоком подсознании, что где-то я уже произносил эти слова, но повторятся я не боюсь. Хоть перед чем-то в этом мире я всесилен…       Мы боимся того, что мы боимся. Густым комком давимся, натираемся, закапываем его в глаза. Делаем всё лишь по собственной инициативе. Нет ведь ничего страшного в большинстве того, что я тут расписал. Но кто-то боится. Некто трепещет. Иные дрожат. Просто нам этого не понять.       Не понять природы страха перед страхом.       Выжимаю сцепление и двигаюсь на высоком интуитивном уровне. Вот неровная, но видимая дорога. Да, Стэн, кто бы мог подумать, что ты пойдёшь по кривой дорожке.       Только ты сам.       Не понять. Но провести тонкую нить паутины ужаса абсолютно во всём — совсем нетрудно. Главное, не сойти с ума на этой почве, пытаясь докопаться до того, к чему не ведут ни одни карты сомнительных сокровищ.       Трасса встречает меня свежим, колючим дыханием и своей леденящей кровь улыбкой.       В конце концов, мы боимся самих себя.