Градусы

      Ну вот и куда я еду?       Нет, Стэн, серьёзно, вот куда ты едешь? У тебя что, компас внутри встроен? И курс у этого компаса только в сторону очередной залупы, из которой ты не вылезешь? Вот скажи мне честно, тебе так сильно нравится притягивать неприятности? Или ты сам к ним тянешься, как к глотку воздуха, как к куколкам рукодельным, как к новенькой книжке? Чего я ещё о тебе не знаю? Только не говори мне, что ты в тайне от самого себя лунатишь и срёшь под дверьми незнакомых людей. Хотя… это меньшее, чем ты сможешь меня удивить…       Гоню под сто десять в неизвестном направлении. Что-то в кузове гремит, по салону летают какие-то безделушки, а ленты с фотографиями дрожат, как жертвы перед расстрелом. И, что удивительно, всё это волнует меня куда больше, чем дорога. Два из двух тебе за вождение, Стэн, два из двух.       Пока мимо меня жужжат попутки и встречка, я перевариваю в своей больной голове вчерашний вечер, ночь и последние несколько часов. Ну что я могу сказать… Штирлиц никогда не был так близок к провалу. Провалу в собственном отношении к себе.       Эх, Стэн, как же твой сарказм сейчас не уместен.       Я нервничаю. Пусть внешне это и не совсем заметно — на руках, шее, висках и, скорее всего, животе вздулись вены, — но то, что творится внутри меня очень и очень похоже на Везувий. И если в душе я Везувий, то я снаружи — Помпея, которой осталось жить считанные секунды. Как хорошо, что Такера нет рядом…       Так стоп.       А почему его нет рядом?       В спешке останавливаюсь на обочине и сжимаю руками руль с такой силой, что вены и капилляры не то что вздуться, готовы были вырваться из-под кожи. Я закрываю глаза и долго трясу головой из стороны в сторону. Не помогает. Зато долгий и протяжный гудок машины действует весьма себе отрезвляюще. Я отрываюсь от руля, смотрю на него долгие секунды, а потом несколько раз бьюсь об него лбом, чем выдаю череду коротких гудков. Затем ещё два, ну и пару раз в завершение.       Головой откидываюсь на спинку сидения и несколько минут пялюсь в одну точку. Мысленно матерю себя, свой дрянной характер, свою истеричность, стервозность, дурость, никчёмность, поспешность, неумение обдумать ситуацию, а не бежать от неё… матерю себя нескромно и долго, применяя все свои навыки самонакрутки и обширный запас красноречивых эпитетов, которые и сам впервые услышал именно от себя, а не от какого-нибудь «образованного» собеседника. Ох не повезёт же моему врагу, если он у меня когда-нибудь появится. Я же тряпка, я злиться не умею, а мстить тем более… вот обидеться могу. Причём смачно так, что потом полгода прощение вымаливать у меня придётся. И то не прощу. Я же стерва редкостная.       Так, Стэн, хорош ныть, думай, что делать.       Честно говоря, вариантов у меня немного. Всего один. Вернуться. Если я не вернусь, то… то всё. Поток мыслей кончился, потому что дальше мне жизни нет. Меня найдут и убьют. Или я сам себя убью. Сперва уебу, а потом убью. Нет, сперва смачно расклюю себе мозги, а вот потом…       Ещё парочка ударов об руль помогает вернуться к проблеме, которую я так мастерски игнорирую. Ну да, зачем разбираться с трудностями, если их можно игнорировать. Просто забил огромный железобетонный болт и не паришься. Разве это так сложно.       Я нервничаю.       Нет, это не то слово.       Я в панике.       Я В ЕБУЧЕЙ ПАНИКЕ, Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ!       Ещё два раза головой об руль. А потом ещё три. На верочку.       Делаю глубокий вдох и смотрю на дорогу. Дожидаюсь, когда мимо проедут машины и выезжаю на трассу. Еду в обратном направлении. Правда, не совсем зная куда, но еду. Может быть, судьба смилостивится надо… над Крейгом. Да, над Крейгом. На себя мне уже похуй, если честно…       То ли по воле божьей, то ли по воле самого Сатаны, но я нахожу всё тот же съезд, всё те же деревья и ту же полянку со скрошенным обрывом. Спускаться вниз на машине я не решаюсь, потому оставляю пикап на поляне, а сам, словно идя на смертный приговор, спускаюсь вниз, к озеру, возле которого сидит одинокий Крейг.       Ступаю по влажным камням и осторожно подхожу к Такеру со спины. Садится рядом не решаюсь, потому стою немного позади, чуть поодаль.       Он сидит по-турецки и одной рукой подпирает голову, а второй теребит собственные пальцы. На нём всё та же чёрная футболка и джинсы. Кеды потрёпаны, но, всё же, есть. Волосы встрёпаны, уши и пальцы дрожат.       Я осторожно подхожу к нему ближе, но рядом не опускаюсь. Краем глаза всматриваюсь в лицо. Покрасневшее, но абсолютно спокойное. Глаза припухли, а губы искусаны, но что в стёклышках, что в полосочках таится равнодушие. Кажется, он плакал…       Конечно, блять, он плакал. Стэн, ты дебил? — Крейг, ты что, плакал? — охуеть ты тактичный, просто мастер тактичности. Оскар тебе за это. — Ты мудак, Стэн, — спустя долгие секунды отвечает мне Крейг. Он не меняется в позе или лице. Всё так же равнодушен и спокоен. Ну, относительно… — Я знаю, — киваю и наконец опускаюсь рядом. — Ты просто мудак, — чуть прерывисто повторяет Такер, а я в ответ лишь киваю. — Ты кинул меня на произвол судьбы, забрав всё, что у меня было. Еду, вещи, гордость. Ты просто… ты просто взял и уехал. — Про… — Ебало оффнул, — холодно произнёс он с неизменным лицом и даже не посмотрел на меня. — Я думал, что после Твика никогда не повстречаю более сказочного долбаёба с нестабильной психикой, но кто бы мог подумать, что это произойдёт? Самое страшное, знаешь, что? — я не решаюсь ответить, потому лишь быстро мотаю головой. — Что ты ходишь по земле, и никто не подозревает, насколько ты ёбнутый. — Крейг, я… — Я сказал: «Ебало на ноль», — снова плюнул Крейг, и на этот раз я заткнулся насовсем. — Я просто не понимаю, почему судьба сводит меня с психами. И ладно, если бы в тебе было хоть что-то от Твика, но ты же в корень от него отличаешься. Мечтаешь, книги пишешь, знаешь, чего хочешь от жизни. Но при этом ты не вдохновлённый творец, а ебучий нытик, который бежит от проблемы, стоит ей появиться. Вот скажи мне честно, у тебя в карточке никакого диагноза не стоит?       Отвечать не решаюсь. Правильно делаю. — Я просто не понимаю, почему с каждым разом я встречаю всё более ебанутого. Сперва Твик, потом тот мудень, что решил взять мой акк на Фэйсе, сейчас ты. Вы, блять, откуда такие берётесь?       Пожимаю плечами, но мой ответ, ожидаемо, игнорируют. — И знаешь, что самое страшное? — его стеклянные глаза поворачиваются в мою сторону. Убежать от этого взгляда невозможно, потому что я словно примерзаю к камням. Лёд растекается по венам, артериям, органам и прочему, что есть в моём теле.       Какой он жуткий. — То, что мне это нравится, — чеканит он, а его глаза стекленеют ещё больше. Куда больше, Такер, ау. — Мне нравится, что рядом есть кто-то, кто закричит, разобьёт что-нибудь, выкинет абсолютную дичь, после которой не то, что в адекватности, в психическом здоровье усомниться можно. На меня подобное поведение действует как напоминалка, что я живу не в космосе, а на Земле. На ебучей планете с её ебучими проблемами. И всё, что происходит вокруг, всё это касается меня. Хочу я того или нет, но я внутри этой хуйни. Ты ведь понимаешь это чувство, когда ты хочешь убежать в свой собственный мир, но не можешь, потому что вокруг тебя ходят уебаны, которые постоянно напоминают тебе о том, что ты всего лишь человек? Не животное, не персонаж книги, не звезда. Ты человек. И ты живёшь, дышишь и мыслишь. Тебе ведь знакомо это чувство, так?       Это мне сейчас так завуалированно в любви признались или что? Так, стоп, не о том думаю.       Сдержанно киваю. На самом деле, кому, как ни мне понимать это состояние. Я могу бесконечно любить свои собственные виноградники и райские озёра внутри себя, но я не могу в них находиться постоянно. Потому что я живу в социуме. Здесь твой внутренний нахер никому не сдался. Ты должен общаться с другими, слушать их взгляды на жизнь и пить вместе с ними виски с колой, а не рассказывать про то, какие миры и каких животных этих миров ты таишь у себя в душе.       Никому не сдался ни твой Дивный Новый Мир, ни твой собственный Бестиарий. — Что ты хочешь этим сказать? — охрипшим от страха голосом спрашиваю я и чуть опускаю глаза вниз. — А ты не понял? — выдыхает Крейг и тянет ко мне руку. Я замираю в предвкушении и!..       А вот сейчас не понял. Нет, вот сейчас реально не понял. — ЗА ЧТО?! — тру ладонью горящую щёку и жмурюсь от боли. Помогает слабо, но вряд ли меня сейчас что-то остановит: пощёчина пришлась слишком хлёсткой и звонкой. — ЗА ТО, КАКОЙ ТЫ МУДАК! — кричит в ответ Крейг, а по радужкам его глаз растекается неприкрытое бешенство. Ух ты, а почему это так краси… К-хм. — А ДРУГИХ ТЫ СЛОВ НЕ ЗНАЕШЬ?! — НЕ ВОЛНУЙСЯ, Я ПОСВЯЩУ ТЕБЯ В СВОЙ СЛОВАРНЫЙ ЗАПАС КАК-НИБУДЬ!       Молчим. Он шумно дышит, а я перестаю тереть щёку. Она всё ещё жжётся, но уже не так сильно. Глаза опускаю в землю. Я насупился. — Я обиделся, — бормочу, за что получаю ещё более злой взгляд. Я его не вижу, но чувствую. Каждой клеткой своего тела. — Он ещё, блять, и обиделся! Спасибо, Господи Боже! — Крейг всплёскивает руками, а я дёргаюсь. — Пиздец, я ещё и виноват во всём. — Я не говорил, что ты виноват во всём. Я сказал, что я обиделся, — честно говоря, сейчас я пизжу. Получил я по заслугам, а потому обижаться не имею права. Поэтому, да, я не обиделся. Нет, ни капельки.       Вообще-то, обиделся, но я этого не скажу! — Пошёл ты на хуй, Стэн, просто иди ты на хуй, — рычит Такер и прижимает свои ноги к себе. — А ориентир не подскажешь? — Прямо и направо, — плюётся он, а я реально поднимаю голову и начинаю выискивать направление. Кусты? Не совсем похоже на хуй, но вслух я этого не скажу. — Просто ответь мне честно, как много я о тебе ещё не знаю, и какими литрами в тебе плещется говно? — Бесконечными, — признаюсь и поднимаю глаза на своего собеседника. Он смотрит на меня, я на него. Ненавидим друг друга ровно секунду. — Зачем ты спрашиваешь? Ты же сам говорил, что забудешь обо мне, как только мы выберемся отсюда? — Не забуду, — какой же колючий взгляд. Ты можешь признаваться мне в любви чуточку мягче? — Такого мудака хуй позабудешь. — А если нечестно? — теперь колючий взгляд у меня. То, что меня-мудака мало кто забывает, я знаю. Но есть же что-то другое, да, Крейг?       Смотрим друг на друга вечность, пока не цепляемся, как за спасительные ниточки и не тонем в поцелуе. Кусаемся, стучимся лбами, носами и зубами. Скорее сжираем друг друга, а не целуемся. Но языки так пляшут в танце, губы так жмутся друг к другу… я теряю все мысли и опять сажусь на Крейга, чтобы взять немного преимущества в росте. Его пальцы до синяков и месяцев ногтей сжимаются на моих боках и бёдрах. Мои руки треплют его волосы сильнее прежнего. В перерыве на глоток воздуха кусаю Крейга за нос, а он, в отместку, прикусывает кожу на моей шее. Я прокусываю его скулу и слизываю с неё капельки крови, которые впитываются в поцелуй вместе со слюной.       Холодные пальцы блуждают по моей пояснице и лопаткам и царапают кожу. Я же медленно заставляю Крейга лысеть. Нарочно, со смаком вытягиваю паутинки волос и скидываю их куда-то на землю. Потом блуждаю пальцами по его шее, давлю на кадык, на щёки. Оттягиваю челюсть и веду языком по его языку. Прерывать мою игру он не спешит, потому несколько секунд шершавую кожу жалит прохладный ветер. Потом мы снова утопаем в глубоком поцелуе и отрываемся друг от друга. Я перевожу дыхание дольше, чем нужно. Горячее дыхание бьётся мне в грудь короткими урывками. Чужие руки обвиваются вокруг моей талии и стягивают её тугим кольцом. Мне трудно дышать, но я нахожу силы тихо и коротко посмеяться, за что получаю укус где-то над левым соском. — Ты собака или кто? — фыркаю и поднимаю лицо Крейга обеими руками. — Или кто, — отвечает он исподлобья. Я улыбаюсь и сыплю его лицо короткими поцелуями. — Как же я тебя ненавижу, — признаётся мне Такер, а я хохочу. Он сжимает руки сильнее, и вот я уже задыхаюсь. — Не волнуйся, причин ненавидеть меня ещё бесконечное множество. Со мной скучно не будет, — шепчу и невесомо касаюсь чужих губ своими. — Я даже не сомневался, — протягивает Крейг и снова утыкается носом мне в грудь.       Считаю его вздохи и успокаиваюсь.       И как я мог от этого убежать?       А может, это судьба?       Всё, Стэн, ты мыслишь, как какая-то фанатка, которой ответил её кумир. — И чем ты только думаешь, — чертит губами по моей футболке Такер, а я опоясываю его шею своими руками. — Той жижей, что у меня вместо мозгов, — выдыхаю в чужие волосы и тону в бесконечной секунде.       Больше мы ничего не говорим, лишь дышим друг другом и цепляемся за руки, которые так неожиданно сплелись воедино.       Крейг кинул свои шмотки на заднее сидение, шаркнул ремнём и сложил руки на груди. Его паучьи пальцы впились в локти. Зрелище заманчивое, если увидеть воочию, как мелодично сгибаются костяшки. — Когда в следующий раз надумаешь съебаться, не возвращайся, — фыркают мне, и я завожу мотор. — Договорились, — улыбаюсь и выезжаю с полянки на дорогу.       Больше я от него не сбегал.       Едем по трассе и не разговариваем. Крейг курит в приоткрытое окно и иногда протягивает сигарету мне. Я без особого энтузиазма затягиваюсь и выдыхаю дым в салон. Смог тянется по потолку в окно Крейга, но весь не выходит наружу. Я немного опускаю стекло рядом с собой, и полутуман уплывает в атмосферу.       Очередной окурок Крейг топчет в пепельницу машины, которая за последние минут десять успела впервые засориться. И пусть в ней всего три бычка, пепла от них, хоть жопой жуй. — Куда мы едем? — спрашивает Такер и затаптывает последний окурок в пепельницу. — Не знаю, — признаюсь честно и нажимаю на газ. Теперь по сто десять. — Куда-нибудь.       Больше Крейг ничего не говорит, и продолжаем свой путь мы во всё той же тишине. Едем долго, но в конце съезжаем на какой-то пустырь, по которому протягиваемся ещё несколько сотен метров. Шоссе далеко, мы — в центре бескрайнего, зелёного, жухлого моря, нашпигованного умирающими цветами и мелкими кустиками. Над нами — голубое, испачканное облаками небо.       Я глушу мотор и откидываюсь на сиденье. Крейг лишь закрывает глаза и немного сгибается. Я смотрю на него, на его прокусанную скулу, растрёпанные волосы и всё ещё припухшие глаза и удивляюсь тому, что всему виной я. Да уж, давненько я никого так не выводил… — Испугался? — спрашиваю его и замечаю, как напрягается его спина. — А ты бы не испугался, если бы какой-то придурок кинул бы тебя в одиночестве? — его холодные глаза отдавали равнодушием лишь своим цветом. — Ты же мне ничего не оставил. Ничего не сказал. Я уже думал утопиться… — Н-да уж, всегда мечтал о парне, у которого суицидальные наклонности, — фыркаю и потягиваюсь руками вперёд. Мышцы сладко стонут. — А кто сказал, что после всего произошедшего, я твой парень? — Крейг скривился, впрочем, не удивительно. — Нет, я конечно, тебе встречаться не предлагал, но и быть простыми любовниками тоже желанием не горю, — ставлю руку на приоткрытое окно и утыкаюсь в ладонь щекой. — Мы же нравимся друг другу, так почему бы нам не встречаться? — Я… боюсь, — выдыхает мой собеседник и падает всем телом на своё сиденье. — К тому же… я не знаю. — Ты ещё не отошёл от отношений с Твиком? — мои брови приподнимаются, а уголки губ тянутся вниз. — Да, — его веки опускаются, и я уже не вижу зеркала души. — Я всё ещё не отошёл от этих отношений. Знаешь, в последние несколько месяцев мы словно остыли друг к другу. — Понимаю. — Весь телесный контакт закончился, а последний раз мы целовались где-то с полгода назад.       Я подавился воздухом. — Сколько? — Полгода. — Да никогда не поверю, — отрываю лицо от руки и несколько раз хлопаю глазами. — Уж придётся, — выдыхает Крейг и обнимает себя руками. — Сперва мы перестали целоваться, потом пропали объятия, а затем он и вовсе перестал приходить ко мне, а я к нему. Пересекались только в школе, да на тусовках, — пальцы чуть сильнее сжали кожу. — А секс? — Тебе так интересно услышать, трахались мы или нет всё это время? — Крейг обжигает меня взглядом, и я понимаю, что перегибаю палку. — Прости, — тушуюсь и снова утыкаюсь щекой в ладонь. — Так что же, вы встречались лишь показушно? — Наверное… я не уверен, что он вообще считал, что мы встречались эти последние месяцы, — чёрные брови слегка поднимаются, а зрачки чуть расширяются. — И потом, когда он сказал, что мы расстаёмся, я… я знал, что этим всё кончится, но всё равно не знал, как отреагировать. Я понимал, я принимал, но… это знаешь, как таить последнюю, умирающую надежду. Ты веришь, что она сделает глубокий вдох и задышит полной грудью, но не замечаешь, как она медленно разлагается, и вот по её лицу уже ползут опарыши.       Меня передёргивает. Крейга тоже. Он начинает кашлять, а я морщусь от резкой боли в боку. Вам знакомо фантомное болезненное чувство? Вот его мы сейчас и испытываем. — Ты боишься быть брошенным вновь? — не до конца понимаю его, потому решаюсь задать вопрос, вместо того, чтобы строить очередные глупые умозаключения. — Я боюсь… полюбить, — он смотрит прямо в мою душу, и в этот момент всё замирает. Исчезают звуки, пропадает всё живое, действий не существует. Мир остановился для того, чтобы я сошёл в эту самую секунду и продолжил свой путь где-нибудь в другом месте. Но я не ступил на ледяную тропинку, а сам втоптался в своё место с головой. — Я не уйду, — растерянно произнёс я, не смея пошевелиться. — Я знаю, — Крейг тоже не шевелится. Кажется, он и не говорит вовсе, лишь я слышу звук, напоминающий его голос. — Но от этого я не перестаю бояться меньше. Я боюсь, что, поддавшись этим чувствам вновь, я могу стать только хуже. Эгоистичнее, настойчивее, навязчивым. Я не люблю быть активным, да и в понимании чужих проблем я туповат, но я не хочу, чтобы мои отношения вновь разрушились из-за того, что я позволил им. Поэтому я боюсь полюбить. Я боюсь дать кому-то ложную надежду. — Не попробуешь — не узнаешь, — напрягаюсь и протягиваю Крейгу пятерню. Он смотрит на неё несколько минут, а потом невесомо касается своими пальцами моих. Я веду рукой по полукругу, а бледные пальцы следуют за моими. — Я и не думал, что ты такой сентиментальный. — Я не сентиментальный, — хмурится Крейг и отрывает свою руку. — А тебе разве не страшно? Ты не боишься, что тебя снова бросят? — Ну…       Вообще-то, страшно. Не хочется разочаровываться ни в себе, ни в любви ещё больше. Но что-то мне подсказывает, что рядом с Крейгом единственное, в чём я разочаруюсь, будет разве что его характер или моя тупость, но никак не чувства. — С тобой всё иначе, — слабо улыбаюсь и веду костяшками по скрытому волосами виску. — Ты не Венди. Ты совсем другой. Совсем. Поэтому я хочу дать себе — да и тебе, — шанс на новую любовь.       Крейг молчит, а потом закрывает глаза и ластится под моей рукой ещё какое-то время.       Неподалёку от пустыря оказался небольшой островок из деревьев и кустов, потому, чтобы не привлекать ненужных взглядов, мы с Крейгом решили откатить машину к островку, а на следующий день, с твёрдым планом в голове, продолжить свой путь. Я не знаю, куда мы поедем, что найдём и куда в итоге приведёт нас колесо Сансары, но я точно знаю, что ещё немного и наша «сказочная роудтрип» подойдёт к концу, хотим мы того, или нет.       Карандаш, которым я всё это время делал пометки, почти закончился, потому строчки, что выходили из-под его кончика, были маленькими, но очень ёмкими. Зарисовок в моём потрёпанном блокноте стало чуть больше: в основном это были какие-то пейзажи, но на каждой страничке то и дело мелькали маленькие портреты Крейга. Говоря о Такере, он всё это время сидел рядом и снова рубился в свою приставку. Полчаса назад мы поели.       Время (дело известное) летит иногда птицей, иногда ползёт червяком; но человеку бывает особенно хорошо тогда, когда он даже не замечает — скоро ли, тихо ли оно проходит.       Так и я вновь не заметил, как золотой диск солнца начал сползать за горизонт.       Закат, как и всегда, не похож ни на какой другой. Он по-своему особенный и прекрасный, как каждый человек на нашей планете. У него свои изюминки, свои фокусы и козыри в рукавах. У каждого заката свой характер, своя душа, свои узоры мыслей. У одного мысли плетутся цветами, у другого — танцующими пламенями свечей. Так и с людьми. Все мы до чёртиков разные и ничем друг на друга не похожие. Мы можем твердить про толпу, про один тип волос, цвет глаз или ещё что-то, но, как бы мы не старались, мы не правы. Все мы не похожи друг на друга. Оттого и мысли наши разные, и слова, и действия.       Ничто нас не объединяет. Как бы мы ни пытались. Даже парные тату далеко не парные.       И сколько раз я уже думал об этом? Не знаю. Сосчитать мои похожие друг на друга мысли практически невозможно, потому я даже не пытаюсь этого сделать. Но если кому-то интересно, то всегда пожалуйста.       Но даже столь разные вещи умудряются становится единым целым. Противоречивые закаты сливаются в один, разные люди превращаются в единое целое.       Противоположности притягиваются? Если да, то это про нас с Крейгом. И если внешне мы и похожи, то внутри нас всё абсолютно разное. Даже органы, да. Мы такие непохожие… как и тысячи других людей на нашей планете. — Тебе холодно? — спрашивает Такер, когда мои вены неожиданно для меня же вздуваются. Я вижу толстые трубки на руках, но готов поспорить, что они растянулись и по шее, и по вискам… — Нет, ничуть, — пожимаю плечами и не отрываю взгляда от заката. Красивый. Как и тысячи закатов до этого. Все такие разные, но такие красивые.       Также и с людьми. Каким бы ублюдком не был человек, он может быть красивым внешне. Как бы сильно судьба не потрепала облик, в душе могут цвести свои баобабы. Все мы прекрасны, в той или иной степени.       Но Крейг красивее. Для меня, в эту секунду, в этой строке. Он красивее всех на свете. Не только внешне, но и внутренне. Я готов поспорить с кем угодно об этом.       Потому что глаза напротив не могут врать. — Я просто думаю о том, какой ты красивый, — тихо улыбаюсь и коротко смеюсь, когда Крейг щипает меня за руку. — Щекотно. — Ты мне это уже говорил, — бормочет Крейг и утыкается в свою приставку. — Я не про внешность.       Game over.       Серые глаза теплеют. Они не тают, не выкатываются из своего законного места, но светлеют и отражают в себе лучи заходящего солнца. Как же я люблю эти глаза.       Как же поздно я понял, что полюбил за этими глазами душу.       Сопливо? Ну и что…       Для кого-то сопливо, а для меня вполне себе. Я же романтик, в конце концов…       Бледная, но тёплая рука касается моей щеки, а тонкие губы легко касаются моих. Я улыбаюсь и забываю все невзгоды на свете.       Моя любовь рождается в рассвете, а утопает в закате, чтобы утром вновь расцвести прекрасным цветком.