Только без слез!

— Мэдока-сама, Вам лучше поесть, — тихо, почти мне на ухо, сказала девушка, слегка проведя по плечам. Пробежалась пальцами по позвоночнику, вызвав приятные мурашки, и выдохнула в шею. — Я не голоден, спасибо. Можешь идти, — не оборачиваюсь к ней, продолжая читать свиток. Девушка обвила мою шею руками и навалилась всем весом на мою спину, специально дыша мне в ухо и говоря тихим голосом. — Мэдока-сама, такому сильному шиноби, как Вы, нужно много сил. Поешьте, я сама для Вас готовила, мне было бы очень приятно, — с томным придыханием она продолжила уговоры. Маленькая ручка поползла на мою оголенную грудь, слегка надавливая.       С легким стуком положил свиток на пол и перехватил ее руку, отведя в сторону. На меня навалились сильнее, по плечу скользнул алый девичий локон, щекоча кожу. — Юмэ, прекрати, — передернул плечами, скинув с себя девушку, — Я не голоден, забери еду и иди. — Но Мэдока-сама!.. — в ее голосе послышался намек на слезы и обиду, — Не прогоняйте меня! — Тебе показать, как я прогоняю? — спросил все тем-же холодным тоном, взглянув на нее через плечо. Сидит на полу, жалостный взгляд, край кимоно сполз с плеча, обнажив нежную персиковую кожу. Она красива, но не когда пытается вызвать жалость и сострадание. — Не стоит, — пробормотала Юмэ и, отведя в сторону взгляд, на коленях начала подбираться ко мне. — Вон, — приказал твердым голосом, чтобы у нее не возникло и мысли ослушаться. Девушка стушевалась и потихоньку поднялась, начиная пятиться к выходу, — И одежду поправь.       Девушка покраснела и вихрем умчалась из моей комнаты. Уверен, к вечеру все в посольстве будут знать о том, какой я холодный и жестокий, как суров к бедной девочке и вообще монстр.       Эта девочка, Юмэ, почему-то решила, что идея стать моей возлюбленной — хорошая. И не важно ей, что у нас разница в четыре года и что я на ее «уловки» не реагирую. Упрямая чертовка.       Устало выдохнул и сделал небольшой глоток сакэ. Как же меня все это доводит. И, к моему великому сожалению, Юмэ стоит далеко не на первом месте в списке моих головных болей.       Три дня назад Кушина со своими друзьями выпустилась из академии и получила протектор с символом Конохи. Сейчас такие носят все в этой деревне шиноби. Кроме меня.       Уже два года, как не существует Узушио. Я узнал об этом из записки, которую написал, видимо, кто-то из свиты Узукаге. Кажется, я тогда снова был в истерике — меня трясло, мысли метались с бешеной скоростью, к глазам подбирались слезы. После меня потом не один полигон тогда восстанавливали, если еще было, что восстанавливать. Два или три я уничтожил подчистую. Снес деревья, разметал камни, разнес землю, выжег все в радиусе двадцати метров. Это не у меня стихия огня проклюнулась — просто взрывная печать или спичка в сочетании с техникой ветра могут дать нехилый пожар.       Оставшиеся Узумаки признали меня главой клана и приняли символ Конохи. Иногда, когда мне особенно плохо и тошно, проскальзывает мысль, что все они предали родину, свою семью. Сколько Дан, через два месяца после уничтожения Узушио принявший пост Хокаге, меня ни уговаривал стать шиноби Конохи, я не сменил родную спираль. Я скорее сдохну, чем перестану быть шиноби Узушио. Я ему так и сказал. После вырезанной ножом у меня на лбу спирали, что было сделано в состоянии сильного алкогольного опьянения, он от меня отстал. Сакумо ко мне с этим даже не лез — просто принес бутылку сакэ и предложил смотаться куда-нибудь на миссию. Подальше, подольше и поопаснее. За что ему большое спасибо, во время бойни с преступниками, сбежавшими из своих деревень, эмоции как отрезало, я мог спокойно работать. Это хорошо прочистило мне мозги, и я смог более трезво взглянуть на ситуацию.       Я смирился с тем, что моего дома больше нет, что я не смог его защитить и меня вообще там не было. Постарался. Сделал вид. Да, я не смирился, я просто стараюсь об этом не думать. Но от одного только вида символа Облака, Камня или Тумана меня начинает трясти от ярости и появляется острое желание всех их взять и просто уничтожить голыми руками. Самому потом, когда удается опомниться, от своего состояния жутко становится. Иногда кажется, что я схожу с ума. Но Орочимару с сочувствующей гримасой сказал, что это нормальное для таких, как мы, состояние, и я вполне в своем уме. Утешил.       Но, думаю, скоро я смогу выпустить свою ярость. К сожалению, день выпуска Кушины ознаменовался дурной вестью, от которой у всех нас похолодело внутри. Война. Как мы ни старались отсрочить ее, отвести, не получилось. Третья Мировая Война началась. Это уже не трое на одного, как было два года назад, сейчас каждый сам за себя, все против всех. И я обязан быть в первых рядах, обязан уничтожить как можно больше врагов. Если не так, то погибнет кто-то из моих. А этого я допустить не могу. — Мэдока! — в мою комнату ворвался все еще небольшой по сравнению со мной алый вихрь, яростно крича, — Это что еще за голодовка?! А ну марш на кухню! — Кушина начала колотить меня по спине и плечам. Устало выдохнул и зачесал длинную челку назад. Что-то часто я вздыхаю. Мне всего двадцать, но чувствую я себя лет на тридцать, не меньше. — Кушина, твои тренировки уже закончились? А задания? — слабо оскалился и потрепал сестру по волосам. Она забавно надулась, но тут же кинулась меня обнимать, изо всех сил сжимая, будто хотела сломать мне ребра. — Глупые задания. Будто я кошек ловить не умею. И тренировки тоже глупые, — бурчала Кушина, прижимаясь к моей груди щекой. Ласково провел по ее голове, слегка прижав к себе, — Мэдока, — она посмотрела на меня с какой-то дикой надеждой, — Ты ведь не бросишь меня, да?       Отвел взгляд, запустив пальцы ей в волосы и начав слегка массировать. Не хочется думать об этом. К счастью, меня спас второй ураганчик, влетевший в мою комнату. — Братец Мэдока! — Макото повис у меня на шее, щекоча своими пушистыми волосами лицо Кушины. — Привет, Макото. Опять сбежал? — подхватил его и осторожно посадил к себе на колени. Вроде уже четыре года, а все равно хрупким кажется. — Да от кого сбегать-то? — уставился на меня своими невозможными глазами мальчик, — От дяди Джирайи что ли? Он же того… собирает, в общем, — он неловко почесал щеку пальцем. — Информацию? — усмехнулся, не по наслышке знакомый со странным увлечением Джирайи женскими купальнями. Видел сам пару раз, было дело. Но у каждого свои странности. — Нет, оружие, — Макото покачал головой и как-то слишком уж серьезно посмотрел на меня, — Ты тоже уходишь? А как же я?       Чего хотел избежать, на то и напоролся. Теперь умоляющим взглядом на меня смотрели уже двое — младшая сестра и ученик. Хотя чему я там его учил — читать, считать и незаметно подслушивать? Мал еще. — Так, слушайте меня внимательно, — ссадил Макото со своих колен к отсевшей Кушине и серьезно на них посмотрел, — Я ухожу через неделю и вернусь месяца через два, но я вернусь обязательно. В это время вы оба должны старательно заниматься, чтобы я мог не волноваться о вас. И помогите, чем сможете, в деревне. Всем сейчас будет нелегко. Все поняли? — с веселым оскалом посмотрел на угрюмые лица. Каждый раз от общения с ними настроение поднимается. — Да, Мэдока, — одновременно сказали они и сразу бросились меня обнимать. Повалился на пол, утягивая их за собой. Не помню уже, кто начал кого щекотать, но в итоге образовалась хохочущая и брыкающаяся кучка из, казалось бы, большого и взрослого меня, мелкого Макото и Кушины.       Заставший нас в таком виде Дан лишь весело улыбнулся, хотя я по его глазам видел, что ему хотелось присоединиться к нам. Но нельзя — репутация ведь. Тяжела участь Хокаге.

***

      Неделя прошла непозволительно быстро и тяжело. За это время меня кто только не упрашивал остаться дома: и все Узумаки, и Макото, и Дан, даже Джирайя пробовал покалечить меня настолько, чтобы запереть в больнице. Специально. Пожалуй, только Сакумо с Орочимару и не участвовали в этом «веселье». Хатакэ все свободное время проводил с семьей, было видно, что ему не хочется оставлять их одних. Орочимару же ходил мрачный и взвинченный. Стоило чему-то с грохотом упасть в зоне его слышимости, он сразу же вставал в боевую стойку и доставал оружие. Я сначала не понял, с чего такая реакция, а потом дошло. Да так дошло, что пришлось давить полуистерический смех. Орочимару всего двадцать пять, мне и того хлеще — двадцать, но это уже вторая война для нас. Сколько ему было, когда он пошел воевать? На начало войны ему было двенадцать, так во сколько же его выпустили на поле боя? Я вырвался в восемь, о чем, пожалуй, не жалею. Думаю, я спас достаточно союзников, чтобы не заглушить угрызения остатков совести, а те шесть лет, проведенные на войне, закалили меня. Еще и служба в АНБУ.       Хах, подумать только, сейчас для меня дерганный Орочимару воспринимается неопытным пугливым ребенком. А как давно я был таким же? Когда же я перестал дрожать, держа в руках лезвие и видя ужасы войны? Когда я стал воспринимать врагов не как людей, а лишь как смертельную опасность своей семье? Да уж. В Конохе про Орочимару ходят разные слухи, многие его почти в открытую называют монстром, но если так посмотреть, то из нас двоих больший монстр все же я. В Орочимару же человечность осталась, раз так реагирует и тяжело сглатывает в облегчении, когда понимает свою ошибку. Главное — не враг.       Сейчас, смотря на кроваво-алую полосу у самого горизонта, я пытаюсь дышать ровно и глубоко, запомнить этот вид мирной деревни, звук спящей деревни, пытаюсь убедить себя в том, что с дорогими мне людьми все будет хорошо в мое отсутствие, что я смогу их защитить. Самовнушение — один из первых навыков, которым обучают у нас в АНБУ. Обучали. Раньше. До того, как те звери, против которых я выйду в скором времени в бою, уничтожили мой дом.       Губы сами скривились в болезненном оскале, в грудной клетке сжало, пришлось наклониться к земле и округлить спину, чтобы стало полегче. Люди. Они люди, не звери. Нельзя это забывать. Зверей убивают без всякой жалости, а с людьми так нельзя. Хотя иногда как подумаешь, так звери заслуживают жизни больше, чем иные люди. Вдох, выдох, вдох, выпрямиться на выдохе. — Настраиваешься на разлуку с деревней? — мягкий голос Дана заставил слегка расслабиться и отвернуться от края скалы, на которой я стоял. — Перед смертью не надышишься, — сам не понимаю, шутка это или говорю всерьез. Вроде и не собираюсь умирать, а все равно не могу об этом не думать. Плохо меня обучали, видимо, раз все еще о таком могу думать. Нет, сам плохо учился. О мертвых только хорошо. Короткие ногти впились в кожу на ладони, отрезвляя болью. Еще отомщу. — Даже не шути так, — почти прикрикнул Дан. Алый рассвет окрасил белые части его одеяния в нежно-розовый. Он старался держать себя в руках, но я видел мелкую дрожь. Тяжело отпускать дорогих сердцу людей, а самому оставаться в стороне, не имея права удержать, не пустить, пойти вместо них. Наверное. Я-то сам всегда на передовой. А вот ему придется остаться в деревне, на первое время так точно. Он должен направлять войска, контролировать ситуацию. Он отвечает за жизни всех людей, которые идут защищать свою страну. — Цунадэ вернется живой, Дан, — слегка хлопнул его по плечу и посмотрел прямо ему в глаза, пытаясь убедить его в этих словах. — Это война, Мэдока, — он обреченно покачал головой, но мою руку не скинул, — Ты сам знаешь, что ничего нельзя предугадать или предсказать. Я бы очень хотел просто взять и поверить в твои слова, но не могу. — Я обещаю тебе, что она вернется, Дан. Вернется живой к тебе и Макото. Ты еще не раз увидишь ее счастливую улыбку и еще не раз поцелуешь свою любимую жену. Обещаю тебе, друг.       Мы с Даном смотрели друг другу в глаза. Он пытался найти причины моей уверенности, на которые он может надеяться, а я пытался уменьшить его тревогу. Нервный командующий нам не нужен. Я, конечно, уверен, что Дан без проблем возьмет себя в руки и сможет управлять, но беспокойство о Цунадэ может подвести его в самый неподходящий момент. Теперь же у него есть хоть какой-то гарант ее безопасности. Свои обещания я держу.       То-то Узушио разрушено, а от Узумаки осталось… Сколько? Человек сорок? И все числятся жителями Конохи. При этом еще и двое уже старики, четверо — мирные женщины, пятеро — обычные ремесленники и еще девять — дети.        Половина из оставшихся Узумаки не может не то, что воевать — защитить себя нормально не смогут. Все восемь АНБУ и несколько из тех обалдуев, что я учил, идут на войну со мной, но защитить оставшихся двадцать почти беззащитных людей смогут только они сами и тройка оставшихся моих бывших учеников. Семнадцатилетних подростков, у которых горячие головы, которые не знают и не понимают, что война не веселая игра, и которых не пустили воевать только из-за моей просьбы. Высказанной ором просьбы, во время которой я не сдерживаясь ругался. Слышали это только Дан и Цунадэ, может, еще несколько Сэнджу, поэтому и не сдерживался. Нервы сдали, когда услышал, что некоторые из важных должностных лиц деревни хотят отправить всех способных драться Узумаки на войну. «Они живучие, как тараканы — справятся», - говорили они. «Аловолосые дьяволы же», - говорили они. «Какое нам дело до каких-то чужестранцев без дома», - думали они!       От гневных и причиняющих боль мыслей меня отвлек клекот коршуна. Пора.       Прошел мимо Дана, спеша в сторону ворот. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы не допустить смертей «своих». Как жаль, что «своими» сейчас я вынужден признать и крыс, которые собирались отправить на смерть людей, которые доверились мне. Нет, не крыс, людей. Надо думать так, а то кто знает, куда полетит следующий нож из моей руки. На рефлексе может и в грязных помойных животных — крыс. — Мэдока! Ты тоже возвращайся живым! Все возвращайтесь! — услышал я крик Дана, когда спускался. Таки не сдержался.       Усмехнулся, понимая, что у меня действительно есть друзья. Иначе он бы не просил меня вернуться. Не такой он человек, хоть и кажется иначе. Нет, он вынужден быть таким. Будь это в его силах, Дан бы сделал так, чтобы не было больше войн, чтобы не умирали невинные. Но он, мы все, вынуждены выбирать, кто нам важнее. Но даже так, мы еще можем их спасти — мы будем рядом. Он будет далеко. Поэтому… — Я обещаю, что мы все вернемся обратно живыми! — прокричал Дану, разглядев бело-красно-голубое пятно на скале. Не знаю, услышал ли он, но надеюсь на это. Мы все вернемся живыми, обязательно.       У ворот я влился в толпу шиноби Конохи, взглядом находя красные макушки. — Десять, пятнадцать, семнадцать. Все здесь. Так, стоп, а там что за мелкая восемнадцатая? — бормотал себе под нос, пробираясь к неучтенному Узумаки. Подобравшись поближе, увидел даже две неучтенные красные макушки — вторая пряталась за темным капюшоном, — И что же вы здесь делаете, девушки? Марш по домам! — Мэдока! Я пришла тебя проводить! — мне на шею кинулась Кушина. В глазах Юмэ было то же желание, но она не рискнула подойти ко мне. Я сверлил ее острым взглядом, машинально поглаживая сестру по шелковым волосам. Кушина не могла сама прийти сюда — я приказал не выпускать ее до нашего ухода. Значит, ее сюда провела Юмэ. Чертова упрямая девчонка. Почувствовал, как кто-то тянет меня за штанину, и опустил взгляд. Нет, только не он!.. — Братец Мэдока, я буду скучать, — на меня смотрели огромные голубые глаза Макото. Со вздохом поднял его на руки, позволяя ему обнять себя за шею и дернуть за волосы. Вырасти вырос, а от дурной привычки дергать меня за волосы так и не избавился, — Возвращайся к нам.       Удивительно, но четырехлетний Макото вел себя серьезнее и разумнее двенадцатилетней Кушины и шестнадцатилетней Юмэ. Причем, вместе взятых. Вот уж действительно, слишком взрослый. Кажется, мы воспитываем его неправильно. Интересно, мне Цунадэ, если узнает об этом, сразу голову оторвет или сначала на пытки отправит? — Обещаю, что вернусь к вам. А пока, Макото, — заглянул мальчику в глаза, видя в них тоску и странную надежду, его губы были скорбно поджаты, — Ты должен хорошо вести себя и старательно учиться, чтобы когда вернулся, я мог гордиться своим учеником. — Да, Мэдока-сэнсэй! — мальчишка рассмеялся и прижался ко мне. Но смех этот был каким-то странным, ненастоящим. Это еще что такое?       Но задуматься над этим и понять, что с Макото, мне помешало появление Дана. Пришлось спустить Макото и, потрепав по головам их с Кушиной и взглядом пригрозив Юмэ, отойти к остальным, пристраиваясь к ровному построению. После речи Хокагэ, которая должна была вдохновить нас на скорую победу в войне без лишних жертв, мы выдвинулись в путь.       Мы разделились и отправились на битвы с разными врагами. Войско людей со знаком Листа и я, со знаком Водоворота. Мы пошли на север, в сторону стран Молнии и Земли. Двое из тех, кто уничтожил мой остров. Мито-сама, я не смог защитить всех Узумаки, но я обязательно уберегу тех, что остались и…

… я отомщу врагам.