Другая сторона

      Страх. Знакомое чувство, верно? Каждый в своей жизни сталкивался с ним неоднократно. Страх, что мама больше не вернется, оставляя тебя в очереди со словами «Сиди здесь, я на минутку». Страх засыпать в темноте, потому что под кроватью был целый мир, наполненный монстрами и диковинными чудищами. Страх, что причиной шороха на лестничной площадке являются дяди-грабители, которые намереваются ограбить твою квартиру.       Сейчас эти страхи кажутся смешными, но когда-то они были абсолютно всепоглощающими. Мы убегали и плакали, мы боялись по-настоящему.       Чего боятся фигуристы? Упасть на лед. Получить травму и больше не кататься. Не справиться с установками тренера. Выступить неудачно. Проиграть.       С этим всем я научилась справляться давно. Сердце бьется чаще, но я успокаиваю его ритм. Дыхание учащается, но я выдыхаю: «С Богом». Бесцельное хождение по помещению я обличаю в мотивирующий настрой под К-поп. Я не подавляю страх, потому что абсолютное бесстрашие для нас — это на грани с самоубийством. Я просто управляю им. Мой тренер держит меня за руки, смотрит в глаза, и мы дышим вместе, заставляя волнение замереть, а страх — стать другом и придать мне сил. Поэтому так важен тот, кто стоит за бортиком, насколько он умеет говорить с тобой, насколько он может управлять тем, чего ты сам не всегда видишь в себе. Перед стартом тренер — заклинатель змей. Вдох-выдох.       Но однажды наступает момент, когда приходят новые страхи. Страх взросления, страх не справиться. Когда ты выступаешь первый сезон и от тебя ничего не ждут — твой страх словно огненная колесница поднимает тебя до небес, когда же ты уже достиг высот — тебя начинает обжигать этот огонь. Страшно не справиться со своим телом, пресловутым пубертатом, который тебе обещают и предсказывают все апологеты фигурного катания. А главный страх — страх собственных мыслей, которые уже не принадлежат тебе. Они как всадники апокалипсиса мрачными тенями под покровом ночи влетают тебе в голову и не дают уснуть, не дают работать, не дают открыться близким и признаться в том, что происходит внутри. Они тоже боятся, начинаешь бояться и ты.       Новая короткая программа давалась мне с трудом, будто обличая и выворачивая всю меня наружу. Но я не могла признаться в этом ни себе, ни тренерам, что вызывало беспричинные слезы, которые я старалась прятать, злость на себя, отчаянье, которое мешало мне выполнять элементы. Если произвольная программа была историей о теракте, отголоском прошлого Этери Георгиевны, то короткая — была программой обо мне. О том, что я меняюсь и уже не буду прежней. До олимпиады было еще 2 года. Я боялась, что у меня не получится. Я боялась, что мне не хватит сил. Мои завоеванные титулы были новой ответственностью, я боялась не оправдать надежд, подвести, разочаровать. Вокруг все жили совсем другой жизнью, а я начинала задумываться об одиночестве. Пока я каталась — его не могло быть, потому что фигурное катание — моя жизнь. Это мой путь. А что потом? Все эти не мои мысли давали сбой в механизме «Женя Медведева».       — Женька, выплескивай, иначе совсем с ума сойдешь, — Этери Георгиевна уже который день пыталась меня вывести на разговор.       Я не привыкла показывать слабость. Если маленькая я могла обидеться, то сейчас я не хотела показывать свои эмоции кому-либо. И когда я разучилась верить?       — Эй, ребенок, — попытки продолжаются. — Что с тобой? Чего ты там придумала себе, дурочка? Верни мне мою дерзкую Женьку. Расскажи мне все. Можешь хоть полутонами, а лучше — как в омут с головой. Знаешь, я тоже иногда замыкаюсь в себе, но потом обязательно выныриваю. Это такой принцип Мюнхгаузена — достичь дна, а потом себя за волосы вверх тащить, — Этери Георгиевна пристально смотрит мне в глаза. — Но поверь взрослой много повидавшей женщине — так делать не стоит. Это неправильно и…трудозатратно.       Мы сидим в кабинете в Хрустальном и разговариваем. Я не могу понять, мне так хочется рассказать все то, что происходит со мной, но внутри какой-то блок.       — У вас и так столько дел, забот, сложностей, людей, которым нужны ваша помощь, я не стою вашего времени, не имею права забирать моральные силы, так что не обращайте внимания, — я стараюсь говорить безразлично, и даже в какой-то момент сама в это верю.       Несмотря на довольно взрывной характер Этери Георгиевны, тут она сдерживается, только качает головой. Правда, когда начинает говорить, голос у нее мягкий и стальной одновременно.       — Женя, пойми наконец, ты — важный для меня человек и я волнуюсь. Я чувствую, что что-то не так. Ты еще пока не знаешь ценность жизни, не познала все ее радости и не все глупости вытворила, но держать все в себе — нельзя, как и сдаваться — тоже нельзя.       — Я не хочу быть чрезмерно назойливой, боюсь оказаться душной.       Я не успеваю договорить.       — Дура! Волнуй лучше, а то я с ума сойду, если не будешь делиться. Ты несешь чушь, сама это понимаешь? Получишь от меня ремня все-таки! Видишь эту люстру? Подвешу тебя за ноги и буду бить — больно! — Этери Георгиевна уже не сдерживает себя. — Ты меня не напрягаешь. Я всегда рада тебя видеть и слышать. У тебя нет повода страдать, а если что-то не так — говори, будем решать это вместе. Иначе ничего не получится, Женя. Только не молчи!       Становится трудно дышать. Этери Георгиевна продолжает:       — Я не знаю, что ты там придумала. Человеческое общение и дружеское участие — это самое ценное. Я у тебя есть, и я тебя люблю, — щеки Этери Георгиевны горят, но она владеет своим голосом.       — Да, только вы гораздо нужнее мне, чем я вам, — единственное, что могу произнести я, — мне нечего вам дать, все пустое…- я откашливаюсь и продолжаю. — Я уже без вас не могу. Не хочу нагрузить, боюсь оттолкнуть или потерять.       — Дура! Ты юная еще слишком и достойна всего самого лучшего. Я никогда не буду чинить тебе препятствий.       Как это пришло ей в голову? Она берет меня в охапку и прижимает крепко к себе:       — Перестанешь себя накручивать — и все успокоится. Если тебе страшно — давай бояться вместе, как в мультике про котенка по имена Гав, помнишь?       Я вжимаюсь в нее очень крепко, желая стать совсем маленькой и незаметной. Она чувствует, как я дрожу и как напряжены мои мышцы, и прячет меня у себя на груди от всего мира.       — Я сама себя загнала, простите…и сама же тону в пучине своих страхов, сомнений, что-то надумав и накрутив. — Я решаюсь поднять голову и посмотреть ей в глаза. — Это так эгоистично, особенно когда общение такое — от сердца к сердцу… Просто я так запуталась. Простите меня.       И меня прорывает. Я говорю о том, о чем уже нельзя было молчать, что съедало меня и делало слабой. О столь глупом, но столь важном. Выговариваюсь, и меня действительно отпускает.       — Знаете, — я все еще греюсь в ее руках и оттого становлюсь намного смелее. — У меня к вам отношение такое…особенное, никто не понимает меня так, как вы.       — Да, я твоя фея-крестная, — Этери Георгиевна легонько щелкает меня по носу.       Я улыбаюсь про себя и закрываю глаза, хватаясь за ее руку, как утопающий за соломинку.       — Вы моя самая родная.       — Вот и я тебе про то же, — Этери Георгиевна держит меня крепко и гладит по голове, проводит пальцами за ухом, пряча выбившуюся прядь, и шепчет. — И ты — моя самая родная, не парься, — целует меня в лоб. — Дурочка моя, моя глупая девочка…       — Надеюсь, так и буду вашей, — тихо произношу куда-то в район ключиц и замираю в ожидании ответа.       — Всегда.