Другая сторона

      — Ну что, репетиция Нового года будет по расписанию? Я настроена шалить, баловаться и баловать вас! — безапелляционно, не терпящим возражений тоном, заявляю я Этери Георгиевне. Было позднее утро, мы составляли планы на вечер.       — Конечно! Сейчас чашка кофе, позанимаюсь помывочными работами и жду тебя, — для Этери Георгиевны это был обычный выходной, в расписание которого входили домашние дела, представляющие собой что-то вроде очищающего ритуала. Этот философский подход стоило взять на заметку.       — Помочь? У меня есть колпачок и волшебная палочка! — смеюсь в трубку. — Я — новогодний гномик, который творит чудеса.       — А гномик ремня не хочет? — притворная угроза звучит в голосе Этери Георгиевны. — Для пущей магии?       Я продолжаю играть по своим правилам: у меня новогоднее настроение, запах хвои и мандаринок, снежные узоры на окнах и снеговик с морковкой за окном.       — Гномик хочет подарочек, — я слегка поджимаю губы и начинаю канючить. — Гномик вел себя хорошо, не вредничал и заслужил за этот год подарочек.       — А стишок этот гномик приготовил? — ехидно замечает Этери Георгиевна.       — Конечно! — стишок и правда был приготовлен.       Новый Год всегда был моим самым любимым праздником. Пусть это и середина соревновательного сезона, а год для фигуриста стартует осенью, в календарный Новый год всегда есть место волшебству, зарождению чего-то совершенно нового, абсолютно невероятного и чудесного. Хочется не строить планы, загадывая, что принесут будущие месяцы — победы или поражение, а просто мечтать о приятном, о встречах с друзьями, о прогулках и путешествиях. А еще хочется наслаждаться каждым мигом, особенно в эти предновогодние дни, когда и за окнами и в душе — царит волшебство. Пусть тренировки никто не отменял и каникулы не предусмотрены. Каждый день должна быть открыта дорога волшебству.       Сегодня 24 декабря, день, когда принято ставить Елку или просто — праздник Елки, который она устраивала Этери Георгиевне в детстве. Прошло несколько лет и мы вместе возрождаем эту традицию.       Я приезжаю ближе к вечеру. В квартире уже стоит маленькая елочка, которая так и ждет, чтобы ее нарядили.       — Привет, елочка! Будем дружить? — устремляюсь к елочке, чтобы поздороваться, потрогать иголки и найти шишечки. — Можно наряжать? — уже обращаюсь к Этери Георгиевне.       — Конечно! — Этери Георгиевна выжидает короткую паузу. — В спальне стоит еще одна, — выпаливает она.       — В смысле? — я недоумеваю.       — Попалась твоя Этери Георгиевна на акцию «Две по цене одной», — Этери Георгиевна сама смеется. И я начинаю смеяться — Этери Георгиевна в своем репертуаре. Так и представляю эту картину.       Пора впускать новогоднее настроение в дом: включаю новогодний плейлист из «All I Want for Christmas Is You», «Merry Christmas» и «Jingle Bells rock». Этери Георгиевна полностью доверяет мне этот процесс и занимается домашними делами, готовит нам ужин.       На голове у меня красный колпачок. Я приплясывая и напевая, открываю нижний ящик шкафа, доставая новогодние игрушки. В отсутствие остроконечной верхушки или католической звезды, украшаю верх елки золотой гирляндой, обматывая ее вокруг ствола.       — Смотрите, прямо корона получилась, — говорю Этери Георгиевне, когда она возвращается в комнату. Она тоже начинает пританцовывать под музыку.       — Да ты у меня самая гениальная!       Я продолжаю украшать елку. Собираю ее наряд по кусочкам из красных и золотых игрушек. Все игрушки Этери Георгиевны со своей историей: их подарили близкие родственники, бывшие и нынешние ученики. Каждая игрушка несет в себе особый смысл. Людей может в жизни уже и нет, но память о них жива. Клятвенно обещаю самой себе, что на следующий год подготовлю что-то особенное, такую игрушку, которая обязательно будет отличаться от всех остальных.       — Женька, а ты скрепки взяла? — Этери Георгиевна кричит из кухни. Я улавливаю запах запекающейся в духовке рыбы и вбегаю к ней.       — Конечно, — корчу обиженную гримасу. — Будто в первый раз и не знаю!       — Ах какие мы крутые! - она аж разводит руки в сторону, изображая даму в реверансе.       Закрепляю скрепки на маленьких, словно тряпичных, разноцветных шарах и развешиваю их в шахматном порядке на занавесках в гостиной. Украшаю светильники серебряными гирляндами. Теперь это не светильники, это ледяные статуи, загорающиеся от одного моего слова. Не забываю украсить игрушками елочку в спальне. Развесить огоньки по всей квартире.       — Этери Георгиевна, можете входить! — я зажигаю волшебную палочку с розовой звездочкой на конце. Она сияет и играет всеми цветами радуги. — Раз, два, три! Елочка — гори!       Репетиция Нового года — наш маленький праздник, который мы создаем для себя сами. В полумрак квартиры входит предвкушение. Оно осматривается, приближается к нам и замерев, на выдохе, влетает в наши сердца.       В этот вечер есть место горящим огоньками на елке, новогодней музыке, стульчику, на которой я взбираюсь и рассказываю стихотворение про Новый год. Этери Георгиевна заливается смехом, необычайно звонким для ее довольно хриплого голоса. Наградой за мое выступление выступает не ужин или подарок, а то настроение, которое продолжает витать в воздухе, наполняя собой этот дом. Мой дом? Здесь бывает разное, здесь есть место всему: страху, отчаянию, горю, боли, обреченности и безмолвию. Но не сегодня — сегодня только волшебство.       Мы наполняем бокалы холодным шампанским, и Этери Георгиевна произносит тост, отзывающийся в моем сердце миллионом звенящих колокольчиков, эхо от звона которых будет звучать во мне вечно.       — Спасибо тебе, моя девочка за этот год, — глаза Этери Георгиевна наполнены необычайной нежностью, а голос мягок настолько, что хочется укутаться в него как в плед.       — Мы прошли этот год вместе, поддерживая друг друга. Вот так — Этери Георгиевна берет меня под локоть. — Когда я норовила упасть — ты держала меня, а когда ты — я тебя. И так будет всегда, слышишь? Я тебя очень люблю, ребенок.       Ее слова пробуждают во мне воспоминания за этот год. Я отвечаю на ее исповедь, целуя крепко в щеку, и прижимаюсь, вдыхая знакомый теплый запах. Это запах спокойствия, в котором можно растворить все мои печали.       В гостиной не работает приставка и мы лежим в спальне. Я устраиваюсь удобно на спине и кладу голову ей на живот как на подушку. Она обнимает меня рукой. Мы смотрим мультфильм и тихонько разговариваем о предстоящем Чемпионате Европы, об Анне Карениной, о судьбе жены Толстого, об Юдзуру Ханью.       В один из моментов я беру ее ладонь в свою руку и наполняю ее своей улыбкой и теплом своих губ. Мне не хочется говорить, я сейчас слишком сильно ее люблю. Ей немного щекотно, и от легкого смешка у меня трясется голова. Мое сердце замирает, и я отнимаю ее руку от губ и прижимаю ладонью к щеке.       — Я люблю тебя, ребенок — шепчет она куда-то в воздух, заботливо убирая мне выбившуюся прядь за ухо.       Мне немного страшно. Чувствую себя маленькой и неумелой. Но любовь…что это, если не любовь? Любовь придает мне смелости. Я хочу, чтобы она знала, что я у нее есть, что я всегда буду в ее жизни и не предам и не уйду, как многие. Я хочу, чтобы она знала, что пусть я и не ее дочь по крови, я буду заботиться и беречь ее на всем ее пути как родная. Хочу отдать свою дочернюю любовь матери, испытавшей самую страшную потерю в своей жизни, похоронившей своего собственного ребенка. Я не знаю, как это выразить словами, но еще меньше понимаю, как обличить это в физическую форму.       Неловко переворачиваюсь на живот и складываю руки у нее на груди. Сама себе со стороны напоминаю маленького пушистого белька. Я вглядываюсь в ее глаза, пытаясь объяснить, рассказать все то, о чем я думаю, что чувствую.       В ее глазах читается спокойствие, нежность и бутылка шампанского. Во мне лишь один бокал, но для меня достаточно и этого. Немного сомневаюсь, но все же осмеливаюсь: беру ее щеку в свою ладонь, будто говоря, что она моя, и начинаю покрывать ее лицо поцелуями, не пропуская и сантиметра. Во мне все эти месяцы росла как на дрожжах нежность. И теперь это не маленький шар, это лавина, накрывшая меня с головой. С особым трепетом целую ее в прикрытые глаза. Они подрагивают от прикосновений моих губ. Она не возражает, молча принимая мою ласку. Я замираю и на выдохе прижимаюсь щекой к ее щеке, такой мягкой и бархатистой. Моя нежность не думает кончаться. Я хочу, чтобы она растворилась в этой нежности. Я хочу, чтобы нежность захватила и ее, победив все страхи, все тревоги, успокоив сердце, разорванное от боли. Хочу, чтобы мы с ней вместе оказались там, где есть только преданность, честность, верность и дружба.       Я отгоняю предателей, смахиваю их словно надоедливых мух — мысли, которые сейчас не должны быть здесь. Или должны? Это ведь не мухи, это же здравый смысл. Я не знаю, как Этери Георгиевна восприняла мой порыв. Я не знаю, чего она хочет и что думает.       Мои размышления прерывают ее руки, они проникают мне под свободный свитер, отмечая воздушным прикосновением позвонки, небольшую складочку на боку, образовавшуюся от моего положения.       — А у меня такой нет, — выдыхает она мне в ухо.       — Это я так лежу, — улавливаю замечание тренера. Или мне кажется?       Пальцы Этери Георгиевны продолжают рисовать невидимые узоры у меня на спине и я в какой-то момент не выдерживаю:       —Щекотно! — смеюсь.       Если до этого мига я боялась, что поймут неправильно меня, то теперь я запуталась: как мне понимать ее?       Смех немного отрезвляет, стирая этот туман у меня в голове. Я немного отстраняясь от нее, чтобы посмотреть. Она смотрит поверх меня куда-то в пространство. Ее взгляд разнеженный. Но в нем я читаю что-то новое… Интерес? Желание? Или это лишь влияние алкоголя и на самом деле есть только нежность к своему ребенку? Я хочу скорее спрятаться от этого взгляда, убежать. Убежать не выходит. Наполнившая меня нежность будто сделала меня в несколько раз больше, настолько большой, что ее крепкие объятия будто врезаются мне в спину. Теперь настала ее очередь покрывать мои щеки поцелуями и я прячусь от них, уткнувшись ей куда-то в шею.       Где эта граница — между тем, что нормально и что выходит за грани дозволенного? И главное — что дальше?       —Уже поздно, Жень. Тебе надо домой, — тихий спокойный шепот Этери Георгиевны прерывает мои мысли. — Собирайся и…спасибо тебе. Или, — легкая пауза. — Или можешь остаться у меня. Я постелю на диванчике или прямо ляжешь здесь со мной, кровать большая.       Я теряюсь. Действительно уже поздно. И я очень хочу остаться. Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Я сижу на краешке кровати, готовая встать.       — Жень?       У меня нет домашней одежды и зубной щетки.       — Наверное, я поеду.       — Хорошо, езжай.       — Но, — я сглатываю.—Я не хочу уезжать, а хочу остаться.       Но на самом деле я боюсь остаться.       — Тогда оставайся, — Этери Георгиевна невозмутимо отвечает на мои безмолвные муки.       Все…неправильно.       —Я поеду, простите.       — Все хорошо, ребенок, успокойся.       Я еду в такси, прикладываю ладонь к щеке, которая еще помнит тепло и нежность ее поцелуев. Мне странно и хорошо одновременно. Ведь разве может быть плохим то, что пропитано человеческим участием и любовью?