Другая сторона

      Сегодня в хореографическом зале у нас джазовое настроение. Потому что мы танцуем джаз. Сначала разминка — как обычно. Я механически выполняю привычные движения: натягиваю стопу, выворачиваю бедро. Выдыхаю, словно кто-то ложкой взял и зачерпнул мое нутро. Это контракция. Контролирую центр тела. Ролл-бэк. Ролл-даун. Свинг. Падаю вниз, руки безвольно обрушиваются словно водопад. Плие, гранд плие, раз-два-три. Широкая вторая позиция. Арч. Тандю, тандю, тандю, ронд на повышение. Адажио на середине. Вытягиваю руки в третью позицию, взгляд из-под руки…вспоминаю вчерашний вечер и теряю баланс. Нога подкашивается и я срываю позицию.       — Медведева! — раскатывается на весь зал Железнякова. — Это что такое?       Я виновато догоняю музыку и отвожу ногу назад, стараясь удержать бедра параллельно друг другу.       — Где улыбка, Жень?       Я натягиваю улыбку. Как учили — чем тяжелее — тем сильнее улыбайся. Никто не должен видеть как тебе тяжело.       После традиционной разминки в центре зала, пространство вокруг наполняют звуки барабанов. Афроджаз. Это лучшее, что могло со мной случиться — под ногами словно горячий песок и я растворяюсь в ритме, отдаваясь зову предков. Забыть, что было. Забыть.       Удивительно, но мне почти не было страшно. Больше я боялась не за себя, а за Этери Георгиевну. Как она поведет себя, как отреагирует? Я еще в тот же вечер отправила сообщение:       «Никаких глупостей не думайте, ничем не терзайтесь, все хорошо, а я вас люблю еще больше!».       Ответ приходит на утро и он такой простой, что это немного обескураживает: «Все хорошо». Неужели вчерашний вечер ничего не значил? Хотя это и к лучшему. Может быть, она и не помнит, что было вчера?       После хореографии я отправляю еще одно смс. Оно короткое, но емкое, отражающее суть вещей: «Я скучаю». Я и правда скучаю. И сегодня ответ не заставляет ждать: «Заходи после занятий».       Когда я в конце дня захожу к Этери Георгиевне в кабинет, там уже все. Накрыт небольшой импровизированный стол с легкими закусками и фруктами. На стульях, собранных по всем помещениям «Хрустального», сидят девчонки-юниорки: Саша, Алена, Аня. Они тихонько едят ягоды малины, облизывая руки и пряча их в карманах брюк. Рядом шушукаются Камилла и Даша, показывая друг другу что-то на телефоне. Они смеются и я вижу, что происходящее их особо не волнует. Но их смех, их естественность создают непринужденный фон и определяют настроение вечера: дружественное, теплое, настоящее. На большом кресле сидит Дудаков, вольготно закинувший ногу на ногу, а во главе стола устроился Даниил Маркович, как раз поднявший бокал. На диванчике рядом сидит Этери Георгиевна. Ее обнимает Илья.       — А это Илья, — Этери Георгиевна жестом приглашает меня войти. Я аккуратно пробираюсь и забиваюсь в дальний уголок, стараясь быть как можно менее заметной. — Нам уже пора бы в ЗАГС сходить, да? — она нервно смеется и тоже поднимает бокал. Илья притягивает ее к себе и звонко целует в губы.       Где-то раздаются аплодисменты. Я слышу: «Счастья вам, Этери Георгиевна и Илья Владимирович!», «Ура нашему тренеру», «А что, теперь может меня бить перестанут?» — это уже Глейхенгауз. Я не прошу наполнить мне бокал и угрюмо смотрю на происходящее. Потом понимаю, что девчонки толкают друг друга в бок и показывают на меня. Натягиваю улыбку и прошу минералки. Присоединяюсь. Моя улыбка скоро станет образцовой настоящей ненастоящей улыбкой. Улыбкой, под которой можно спрятать и боль, и слезы, и разочарование.       Девчонки скоро уходят, чудесная погода не оставляет им возможности не быть детьми. Остаются лишь Даниил Маркович, Сергей Викторович и Илья. Я порываюсь уйти, но Этери Георгиевна не дает мне такой возможности. Пока Илья выходит покурить, Этери Георгиевна полушепотом общается с Дудаковым и Глейхенгаузом. До меня доносятся отрывки их беседы.       — Этери, ты уверена? — спрашивает Даниил Маркович, обычно пофигистичный, сейчас он взволнован.       — Да, он очень хороший и заботится обо мне.       — Ну дай бог, кажется, он правда хороший, — это уже Дудаков. — Пальцем хоть обидит — мы ему в миг набьем морду.       — Да нет же, он замечательный…я счастлива, — я давлю в себе обиду и боль, но следующие слова заставляют меня буквально задохнуться. — Может, еще ребенка рожу….       Ильи все еще нет. Я помогаю убрать со стола, помыть чашки и навести порядок. Когда Дудаков и Глейхенгауз прощаются, я норовлю уйти вместе с ними, но Этери Георгиевна снова задерживает меня, ловит у выхода и горячо целует в губы:       — Я тоже соскучилась.       Я робко улыбаюсь, но после всего услышанного еще сильнее хочу уйти. Но она тянет меня на диван, усаживает рядом с собой. Я не могу больше держаться. Предательские слезы начинают литься из глаз. И как я ни стараюсь их сдержать, у меня ничего не выходит. Чувствую, как Этери Георгиевна аккуратно вытирает их с моего лица. Я охаю и утыкаюсь ей в плечо. Меня не волнует, что было вчера. Это было вчера. А сегодня — это сегодня. И сегодня мне больно и очень страшно. Руки на спине меня баюкают и успокаивают.       Когда я заканчиваю плакать, в комнате воцаряется тишина. Она длится всего несколько секунд, но мне кажется, что проходит вечность. Я вижу, что происходит, с какой радостью Этери Георгиевна представляет Илью своим близким, как она счастлива с ним. И она хочет родить от него ребенка. Действительно счастлива? Я хочу, чтобы она была только действительно счастлива. Но я все меньше понимаю, что происходит и какое место занимаю я в ее жизни. Кем я была для нее и кто я сейчас? И кем буду в дальнейшем?       Этери Георгиевна не облегчает мне задачу: я вновь чувствую ее руки на тех точках, прикосновения к которым невольно заставляют меня трепетать. Я как сидела, так и сижу, склонив перед ней голову. Она пользуется этим, поднимает мне волосы на затылке и нежно касается пальцами шеи. Ее ласки легки как движения перышка. Но от пера мне было бы щекотно, сейчас я лишь дрожу, закусывая губы, и не смею шевельнуться. А потом не могу сдержать стона, когда она скользит по ямочке на затылке языком: проворно, быстро, играючи.       — Вот видишь, это хорошо, ты реагируешь. Мужчине будет с тобой просто, — слышу ее разгоряченный шепот где-то совсем близко.       Она поднимает мое лицо и смотрит в глаза, спрашивает со смешком:       — А хорошо сходили в кино, правда? — эти слова выбивают у меня землю из-под ног и я нервно сглатываю. Я была уверена, что она не помнит и это было в состоянии забвения. Раз помнит, значит понимает. И как может не понимать, если она сейчас, сидя гораздо выше меня, легко пробирается рукой мне под футболку и сжимает грудь настолько ощутимо, что даже толстая ткань бюстгальтера не является надежной преградой для потока ощущений, которые я испытываю при этом.       Мне хочется встать и уйти, но тело меня не слушается. Я ничего не понимаю: ни ее, ни себя, ни того, что мы творим.       — Поцелуй меня, как тебе хочется, — она говорит так властно, что не оставляет мне выбора и будто уже решила за нас двоих чего и как мне хочется.       — В носик, — я шепчу робко и не менее робко целую ее в нос. — Вы же мамочка, — в этот момент я и правда ощущаю к ней невероятное тепло.       — Ну, мамочка, так мамочка…— при этих словах она ловит мои губы своими губами. И это уже не трепещущий невинный, наполненный нежностью поцелуй, каким он был вчера. Она давит, наступает, впечатывает меня в спинку дивана. Я чувствую, что она не оставляет мне выхода или пути к отступлению. Я ослабеваю под ее натиском и не могу сопротивляться.       От Этери Георгиевны пахнет разлагающимся спиртом. Я чувствую этот запах, исходящий от ее волос и кожи. И чувствую этот вкус алкоголя у себя во рту, когда она проникает мне сквозь сомкнутые губы внутрь. Я видела, какими бывают страстные поцелуи. Но здесь она буквально меня насилует. У меня успевает промелькнуть мысль, что ее язык напоминает мне блендер, так бешено она им вращает. Мне хочется просить ее, даже умолять: «Медленнее и нежнее. Нежнее и медленнее». Но я слишком слаба и поддаюсь, немного отвечая. При этом она впивается в меня еще сильнее, кусает губы и сжимает плечи, заставляя меня окончательно терять связь с окружающей действительностью.       Поцелуй прекращается также внезапно как и начался. Только недостаток кислорода, опустошенная голова и слабость в конечностях напоминают о том, что только что было.       — Я хочу, чтобы ты научилась, Жень…       — Все, нормально, — я облизываю и без того влажные губы.— Я все понимаю. И не вижу ничего неправильного в этом.       — Вот и хорошо, — она притягивает меня к себе и целует уже привычным материнским поцелуем в лоб, чем окончательно смешивает мои чувства и мысли. — Иди уже, тебе пора.       Я выхожу и на выходе уже встречаюсь с Ильей. Он смотрит на меня с любопытством и ревностью. Я вижу собственнические огоньки в его глазах, которые загораются от одного моего вида. Не знаю, замечает ли он мое смятение, растрепанные волосы, опухшие губы и заплаканные глаза с подтеками от туши на половину лица. Наверное.        Мы меняемся: теперь он наедине в кабинете с Этери Георгиевной, а я за его пределами. Стараюсь не думать, что теперь за пределами ее жизни. Ноги становятся такими ватными, что я сползаю по стенке, невольно ловя разговор по ту сторону двери.       — А почему Женя такая заплаканная?       — Наверное, она поняла, как сильно я тебя люблю.       — Лучше бы она поняла, как сильно я тебя люблю, Этери.