Другая сторона

      На Дне Рождения я достаточно недолго. Все уже довольно уставшие от бесконечно длинного дня, а спортивный режим на подкорке не дает выпить или съесть лишнего. Мы лишь немного позволяем себе пригубить сухого шампанского, которое с первого глотка меня пьянит. Смотрим телевизор и говорим о чем-то личном. От этого на душе хорошо и правильно — быть в кругу единомышленников, соперников на льду и классными ребятами просто в жизни.       Часы пробивают полночь, и я ухожу. Но иду не к себе в номер, а в номер к Этери Георгиевне. Меня ведет страх. Сначала я аккуратно приоткрываю дверь, чтобы проверить, все ли нормально. А потом захожу к себе и возвращаюсь уже переодетая в пижаму, со своей подушкой и одеялом.       В номере Этери Георгиевны большая кровать и она трогательно свернулась буквально с самого края. Я приглушаю свет лампы, делаю тише звук телевизора, без которого она не спит и беззвучно ложусь рядом.       Что руководит мной в этот момент? Страх. Усталость дня, глоток шампанского и переживания последних месяцев — вот мои проводники сегодня. Невольно я вспоминаю, как я забирала Этери Георгиевну из больницы. Вспоминаю, как она плохо спала ночью, сколько раз я подавала ей воду, бегала за недостающим лекарством и просто была рядом, чтобы ей не было страшно. Я понимаю, что на банкете она довела себя до не самого лучшего состояния. Это и ее глаза, и потеря в пространстве, провалы в памяти. Она в какой-то момент перестала понимать, где находится и куда идти. Даже на миг перестала меня узнавать. Следы тошноты на одежде — свидетельство того, что доза была превышена. А ее шепот про сердце? Ведь сердце у нее и правда больное.       Я аккуратно выкладываю на тумбочку рядом с кроватью лекарства, которые вожу всегда с собой. Я знаю, что Этери Георгиевне нужен аспирин, может помочь пустырник, несколько сердечных средств, средств от давления. Все это я взяла сейчас к ней в номер. Ставлю рядом бутылку с холодной минеральной водой, которую купила заранее.       Я не вижу ничего предосудительного в том, что я сейчас лежу рядом с ней. Сколько раз мы ночевали вместе? Лучше так, чем потом узнать, что что-то произошло, что я могла бы изменить, а не исправила. Я боюсь за нее. Я укладываюсь на бок на своей половине кровати, прислушиваюсь к дыханию Этери Георгиевны, поправляю ее одеяло, укрываюсь сама и засыпаю.       Лишь однажды ночью она вскрикивает и стонет. Я инстинктивно придвигаюсь к ней и приобнимаю за плечи. Мое сердце при этом стучит чаще, а глаза наполняются слезами. Я уже сдерживаю их по привычке. Закусываю губу, выравниваю дыхание и отдаю любовь через невесомое прикосновение.       Чуть позже, уже под утро, Этери Георгиевна встает и идет в холодильнику. Я приоткрываю глаза и вижу, как она выпивает вино прямо из горла. Затем снимает с себя банкетный наряд и переодевается в домашнее. Когда она возвращается в постель, я тихо спрашиваю:       — Все в порядке? Дать воды? Лекарств?       — Нет, все в порядке, Жень…— ее голос звучит усталым. — Иди к себе.       Но я уже сплю и лишь крепче сворачиваюсь, погружаясь во вкусный утренний сон.       На утро я заказываю кофе нам в номер. Этери Георгиевна молчит и выглядит слегка растерянной. Мы выпиваем кофе в тишине, лишь изредка обмениваясь ничего не значащими комментариями. Я чувствую себя немного пристыженной и виноватой. Хотя, буквально вчера она сама звала меня к себе в номер.       Я просыпаюсь от звонка Этери Георгиевны.       — Женька, спишь?       — Уже нет, кто-то меня разбудил, — я бурчу и улыбаюсь одновременно.       — Приходи ко мне, поваляемся вместе.       Я накидываю рубашку на пижаму и прихожу к ней с чашками кофе. Устраиваюсь удобно на кровати рядом.       — Доброе утро, — целую в щеку.       Этери Георгиевна улыбается.       — Доброе утро, страна! — перещелкивает каналы в поисках чего-то интересного.       Я прижимаюсь к ее плечу и слышу ее нежный шепот.       — Не бойся, Женька, все будет хорошо, — и от этих слов мне действительно становится намного светлее.       В тот же день мы немного погуляли по Братиславе после утренней тренировки. Пришли уставшие в номер, желая лишь отдохнуть.       — Можно я здесь останусь? — робко спрашиваю, когда мы раскладываем купленные сувениры. — Мне так лениво идти к себе.       — Конечно, оставайся, — Этери Георгиевна улыбается и устраивается удобно на кровати.       Я укладываюсь удобно у нее на животе и чувствую мурлыкающее теплое чувство внутри. Это тепло, любовь и защита. Когда Этери Георгиевна приобнимает меня ласково за плечи, я лишь сильнее прижимаюсь к ней и разнеженная, словно котенок после миски сметаны, с улыбкой засыпаю. И мне ничего не снится.       Я вспоминаю это и не понимаю, как она реагирует на мой ночной приход к ней. Но…я не могла поступить иначе. Мне было страшно за нее. Разве она не понимает, что я берегу ее и забочусь о ней?       Потом внизу мы встречаемся после завтрака и я слышу еще издалека, как она говорит кому-то вокруг. Я и не помню уже, кому, потому что в этот миг мир уходит у меня из-под ног.       — Просыпаюсь, и думаю, кто же спит рядом со мной, — Этери Георгиевна рассказывает произошедшее как шутку. — А это Женька.       Я понимаю, что это слышат не только знакомые, но и посторонние люди. Я вспыхиваю снаружи и внутри. Чувствую, как щеки краснеют и внутри что-то начинает предательски дрожать от обиды. Как можно мой интимный любящий жест раскрывать всему миру?       — Она волновалась и заботилась, — Этери Георгиевна ловит мой взгляд и говорит уже спокойнее. — Знает, что мне бывает плохо — вот и давала лекарства, караулила меня.       От этого не становится легче. Все равно это только наше, личное, о чем никому не стоит знать. Я ловлю на себе любопытные взгляды окружающих, через силу улыбаюсь и лишь потом опускаю взгляд, чтобы никто не увидел стоящие в нем слезы. Мне больно от того, что я теперь уязвима: мою обнаженную душу увидели те, для кого она не предназначалась.

***

      Мы улетаем в тот же день, но вечером и еще успеваем пройтись по старым улочкам, посмотреть соборы и старую архитектуру. Илья звонит каждые полчаса, узнавая, где мы и что происходит. У него выходной и видно он не знает, чем заняться. Этери Георгиевна реагирует довольно спокойно, а я испытываю возрастающее раздражение. Я могу понять звонки, но не контролирующие или преследующие в течение всего дня, когда можно насладиться прекрасными видами словацкой столицы. Но мне остается только молчать.       Тем не менее меня радует то, что я вижу вокруг. Новые виды, старинный европейский дух меня захватывают и я сосредотачиваюсь на них, не думая ни о чем другом.       Когда мы прилетаем в Москву, Илья встречает Этери Георгиевну в аэропорту. Она звонит ему еще как только самолет садится, а потом и несколько раз после, пока мы выходим из самолета, проходим контроль и получаем багаж.       На выходе из аэропорта, мы видим Илью. Он стоит и курит. Завидев нас, начинает движения в нашу сторону. Подходит ближе, Этери Георгиевна ему кивает. Он берет ее чемодан и тянет вторую руку за моим.       И тут происходит то, что я не могу контролировать. Я как в замедленной съемке вижу, как его рука берется за ручку моего чемодана и начинает ее поднимать. Я, повинуясь каким-то внутренним инстинктам, буквально выхватываю у него свою сумку. Что двигает мной в тот момент? Наверное, крайняя степень омерзения — я не хочу, чтобы он касался моих вещей своими руками. А еще желание защитить свое. Я не могу и не хочу принимать его помощь. Мне это не нужно. И мне противно. Хватает того, что им, пусть и не физически, пахнет в квартире Этери Георгиевны. Что он сидит на ее диване, ест из ее посуды, спит на ее постельном белье, спит с ней... Меня передергивает при этих мыслях. Не хватало, чтобы он прикасался к моим вещам.       — Не надо! — кричу я ему.       Илья какое-то время в недоумении сопротивляется.       — Отдайте! — я вырываю свой чемодан и отпрыгиваю от Ильи.       Я понимаю, что это выглядит смешно. Для Ильи — обидно. Для Этери Георгиевны — обидно за Илью. Но меня это не волнует.       Пока мы ждем такси, Этери Георгиевна тихо говорит мне, ее голос дрожит от волнения и возмущения:       — Зачем же ты так, Жень? Человек хотел помочь.       — Я знаю, — я прихожу в себя от внезапно накрывшей меня вспышки. На Илью смотреть мне все противнее. Я не считаю его человеком. Мечтаю поскорее уехать отсюда. — Простите. Устала.       Наконец, приходит такси и я быстро в него убегаю, на прощание тянусь поцеловать в щеку Этери Георгиевну, но она невозмутима.       Я еду в такси домой и не чувствую сожаления. Только горечь обиды, нарастающее отвращение и невыплеснутый гнев.