Другая сторона

      Не могу сказать, что я люблю Дни Рождения, как-то по-особому их жду и радуюсь их приходу. Мне кажется, фигуристы вообще взрослеют гораздо раньше других детей. Те, кто бегает во дворах, играет в компьютерные игры, зависает в социальных сетях или шатаются по торговым центрам — вот они, дети, пусть зачастую брошенные и недолюбленные, но дети. Мы же, те, кто с утра до вечера работает на катке, ограничивает себя в еде, следит за режимом, рано начинает самостоятельно ездить и осознает ответственность за свою судьбу — мы уже не дети, хотя и детство с его привычной атрибутикой у нас есть. Я в свои почти 18 чувствую себя уже очень и очень взрослой, причем довольно давно.       Когда же закончилось мое детство? Когда-то давно… Когда я была крошкой, мама всегда устраивала мне Дни Рождения. Дома собиралось много детей, мы разыгрывали призы в конкурсах. Всегда было шумно и задорно. А в один из Дней Рождения, который я ждала с нетерпением, поскольку мы хотели отпраздновать его в парке аттракционов, был день траура по случаю терракта. Я отчетливо помню свое разочарование. И слова мамы, которые заставили меня принять это и повзрослеть. Мне кажется, именно с того дня и закончилось мое детство. И я больше не ждала праздников своего рождения. Скорее, это мамин праздник. И свою маму я с ним поздравляю всегда.       Однако в этот раз я очень жду свой День Рождения. Травма и поставленный диагноз не сломили меня, но я ощущаю, как силы тают. Мне отчаянно нужна поддержка. Меня навещают друзья. На днях приходила Катя, мы смотрели сериал и пили минералку — мне сейчас ничего другого нельзя. В мессенджерах так много звуковых сообщений и видеопосланий от ребят со всего мира, что мне хочется плакать. Неужели это все про меня? Неужели это все мне?       Я в последнее время зациклилась на Этери Георгиевне. Почему-то именно ее слова бьют сильнее всего, ее холодные взгляды заставляют сердце каменеть, а теплые улыбки — таять спустя мгновения. Столько раз сказанные обвинения в эгоизме и непонимании пробили во мне брешь. Я перестаю в себя верить. И тем сильнее во мне удивление слышать обратное от близких и, казалось бы, не близких людей.       Социальные сети я стараюсь максимально игнорировать, но время от времени читаю группы Вконтакте и Инстаграм. «Наша золотая девочка», «У тебя все получится», «Мы верим в тебя, Женя»…Если даже чужие люди верят в меня и видят во мне что-то, значит, это все же есть? Значит, я не такая уж и плохая?..       Я, хромая на одной ноге, подхожу к зеркалу и разглядываю себя. Большие глаза. Испуганные и поникшие. Кожа серая. Губы потрескались.       — До чего ты себя довела, Женя, — шепчу я своему отражению. — Где твой румянец? — касаюсь щеки и легонько щипаю кожу. — Где твоя улыбка? — мажу губы вишневым блеском и слегка облизываю губы, ощущая сладость этой черной помады с вкраплением миллиона звездочек.       Я снова вздыхаю и лишь ближе приближаюсь к зеркалу, стукаясь об него носом. От влажного и теплого дыхания зеркало моментально запотевает. Я рисую сердечко с улыбкой. Я всегда рисовала сердечки — на окнах и в автобусах. Тихо вздыхаю и смотрю на часы — почти семь. Стираю сердце и возвращаюсь в гостиную.       Я дома одна и буду одна еще пару дней. На столе стоит большой торт, украшенный клубникой. В нем красуется целый полк ровно выстроенных свечей в голубых тельняшках. В двух бокалах друг напротив друг друга отражается свет зажженной свечи. Уютно и тепло. Но мне холодно. Стираю с белой тарелки несуществующую пыль оборотной стороной салфетки. Поправляю фрукты. Смахиваю упавшую икринку и отправляю ее в рот. Она причудливо лопается внутри и я невольно улыбаюсь. Достаю телефон и делаю фотографию. На добрую память.       Затем открываю список недавних вызовов и набираю. Но в трубке уже такие привычные гудки. Нет ответа.       Не зная чем заняться, звоню Ларисе Евгеньевне. Она почти сразу отзывается.       — Ну что, с Днем Рождения тебя, наша любимая девочка! — Лариса Евгеньевна сияет и осыпает меня добрыми словами. — Будь сильной и ничего не бойся. Ты со всем справишься. Главное, выздоравливай. Все получится!       Я немного вымученно улыбаюсь и благодарю.       — Спасибо…— включаю другую камеру и показываю накрытый стол, пустые бокалы, ведро с шампанским. — Готовилась к приезду Этери Георгиевны.       — А она обещала приехать? — с удивлением спрашивает Лариса Евгеньевна.       — Ну да…— я немного мешкаюсь. — Звонила час назад, говорила, что выезжает ко мне.       — Ну тогда ладно, — Лариса Евгеньевна соглашается. — Тогда должна приехать.       Мы еще разговариваем. Обсуждаем последние новости. Я растворяюсь в разговоре, слушая рассказы про путешествия. Незаметно проходит полчаса, час…       — Ну что, Этери нет еще? — после рассказала о скандинавском круизе Лариса Евгеньевна прерывается, осторожно задавая мне этот вопрос.       — Нет…не знаю, она должна приехать! — я верю, что она приедет. — Она обещала же.       — А ты ей еще звонила?       — Звонила несколько раз, — я обреченно опускаю глаза.       — И?       Я растерянно смотрю на список исходящих вызовов. Их уже почти десять. Наверное, только записи в телефоне могут выдать мое отчаяние. Внешне я стараюсь держаться. Она же и правда позвонила. Сказала, что помнит про День Рождения. Сказала, что приедет. Еще вчера я написала ей, как сильно я ее жду.       Я и правда ее жду. Жду, как никогда. Мне кажется, этот вечер должен что-то изменить в наших отношениях. Сегодня мой день. Мой День Рождения. Сегодня я не услышу ругательств или оскорблений, нелепых обвинений или придуманных домыслов в моем отношении. Сегодня я смогу сказать, как сильно я ее люблю и что все остальное не имеет значения. Сегодня мы посидим вместе, как раньше. Пузырьки шампанского будут бегать внутри бокала, стремясь вырваться наружу. Я буду всеми силами пытаться угомонить бешеный ритм моего сердца от радости и возбуждения. Сегодня ее рука вновь ляжет мне на голову. Пальцы нежно коснутся уха, заправляя выбившуюся прядь. Щека прижмется к щеке, а губы прошепчут в висок, обжигая его влажным дыханием: «С днем рождения, моя любимая девочка». И все будет хорошо. Хотя бы сегодня.       — Женька? Ну что там? — Лариса Евгеньевна выдергивает меня из повисшего молчания, наполненного лишь моими мыслями.       — Не берет…       — Жень…       — Она обещала ведь…— я достаю нож. — Она обещала, Лариса Евгеньевна. — кручу нож в руках, растерянно держа его за рукоятку, что он наконец падает на стол.— Это предательство, — бессильно восклицаю я. — Самое настоящее. Она сказала, что приедет. Что уже едет, — отчаяние рвется из меня наружу. — Она сказала, что уже в машине. Она не могла не приехать….       — Жень, ну ты же понимаешь, что она возможно была не в состоянии приехать.       — Меня это не волнует, — отрезаю я.       Меняя тему, ставлю торт между собой и планшетом. Зажигаю свечи одну за одной.       — С днем Рождения меня?       — С днем Рождения, Женя! — беру в легкие побольше воздуха и с первого раза задуваю все восемнадцать.       Открываю шампанское и медленно наливаю в бокал. Оно пенится и я не могу сдержаться, чтобы окунуть нос в эту пену. Отрезаю наконец торт и пробую кусочек. Вкусно и сладко. Можно. Мы все еще сидим с Ларисой Евгеньевной. У себя она поднимает стакан чая.       Когда мы наконец заканчиваем разговор, я убираю планшет подальше. Молча доедаю торт и убираю его в холодильник. Туда же следуют и все остальное, что стояло на столе, притягивая и маня весь вечер. Но я держалась и ждала. Ради красивой картинки, которую увидит Этери Георгиевна. Которую она могла бы увидеть, если бы приехала. Но она не приехала. Она не приехала ко мне. Уже поздно и ждать не имеет смысла. Звонков больше не было. Только десяток исходящих от меня.       Я открываю мессенджер и отправляю ей в чат сделанную ранее фотографию. Смотрю на изображение и чувствую, как по щекам текут слезы. Она не приехала. Она не приехала, хотя я так ее ждала. Я ждала ее все эти месяцы.       «Я вас так ждала». Подписываю фото и кидаю телефон подальше.       Иду спать и прохожу мимо того большого зеркала в коридоре. Смотрю на себя: глаза еще больше. В них боль и печаль. Их стало в последнее время слишком много — это режущей боли и душащей печали. Гашу свет и отворачиваюсь, чтобы не видеть свое отражение.