Другая сторона

      Семейный праздник — это повод собраться всем близким, обсудить последние новости, поделиться событиями, просто побыть в обществе друг друга. Это особенно становится ценным в ритме большого города, когда вас разделяют километры, районы, города, страны… Ведь близкие — это самое дорогое, что есть в нашей жизни. Работа, бытовые трудности, элементарные усталость и лень — не должны быть помехой, но, увы, жизнь порой диктует свои условия.       Поэтому я так радуюсь семейному празднику, который затеяла Этери Георгиевна. Я еду к ней, а в сердце у меня томится предвкушение и ожидание. Сегодня мы готовим вкусный ужин, чтобы завтра принимать гостей. И неважно, дома Илья или нет. Я еду. Я еду к Этери Георгиевне. Я еду к Этери Георгиевне готовить праздник.       Первое, что я вижу, заходя в квартиру — это сама Этери Георгиевна. Она удобно сидит на диване, поджав по привычке ноги под себя. Рядом с ней уже заготовлены блюда, ножи, овощи.       — Здравствуйте! — я устремляюсь к ней навстречу, обнимая крепко и зарываясь куда-то за ухо. — Все есть? Начинаем? Или сбегать за продуктами?       — Все есть, Женька…— она улыбается мне самой нежной улыбкой и треплет за волосы. — Сейчас начнем, в четыре руки быстренько все с тобой нарежем, меню я уже придумала.       — И что будет? Мне кажется, было бы хорошо, — я не успеваю договорить, прерываемая громким гнусавым голосом, возникающим из ниоткуда.       — Все есть, дааа, — в гостиную на шатающихся ногах вваливается Илья. — Курица…курицы….       Я недоуменно смотрю на Илью, отмечая его затуманенный взгляд, взъерошенные волосы и ватность в ногах.       — Иди уже, — отмахивается от него Этери Георгиевна.       — Так вот, что будем? Предлагаю…— я не успеваю договорить, вновь прерываемая гнусавым смехом в полный голос.       Я молча выдыхаю, прикрывая глаза. Во мне все сильнее закипает злость. Я пытаюсь закончить фразу вновь.       — Смотрите, у нас есть уже гарнир и мясо, думаю много салатов не надо…       — Гыыыы, — раскаты смеха Ильи вновь наполняют комнату, сменяясь выкриками и бессвязной речью.       — Женька, не обращай внимание, — невозмутимо говорит мне Этери Георгиевна. — А ты! — уже обращается к Илье, который тем временем присел рядом на кресле, заставив меня отодвинуться подальше, — Иди уже отсюда!       Илья вновь гортанит, но все же встает и отправляется курить на балкон. Однако, разговор продолжить не выходит — он постоянно возвращается, перебивая нас и вставляя свои слова.       — Я так не могу! — наконец не выдерживаю я       — Если что-то не нравится — уходи, — холодно бросает мне Этери Георгиевна.       И я понимаю, что она провоцирует. Но я поддаюсь. Как всегда. Хотя внутри мне горько и обидно до слез. Почему-то мои тепло и искренность отвергаются с такой легкостью, словно они ничего не значат. Тем временем Илье сходит с рук все.       — Зачем вы так — я понижаю голос и робко смотрю на Этери Георгиевну.       — Ничего… Илья! — Этери Георгиевна зовет Илью с балкона. — На вот, деньги, купи по списку.       У Ильи нет работы и нет денег.       — Дай еще на сигареты! — нагло заявляет он.       — Вот, бери, — Этери Георгиевна протягивает ему купюры из своего кошелька. — Иди давай.       Илья еще долго собирается. Мы наблюдаем за его перемещениями в молчании. И лишь с его уходом воцаряется благодатная тишина.       — Как хорошо, — выдыхаю я максимально тихо.       — Наконец-то заткнулся, — поддерживает Этери Георгиевна.       И наконец мы начинаем шаманить: резать овощи, крутить мясо.       — С чем будем? — спрашивает Этери Георгиевна, начиная готовить заправку.       — Может, добавить горчицы?       Мы делаем вредные и вкусные салаты, пробуем их на вкус и облизываем ложки. Я стараюсь ловить каждое мгновение этого тепла и уюта, наслаждаться каждым совместно проведенным мгновением, чувствуя, как страх упустить, потерять, не сказать нарастает во мне все сильнее.       — Все, Женек, сделали, остальное я уже сама завтра.       — Вы уверены?       — Да, точно, завтра заправить только, рыбку я уже испекла….       Я вижу, как Этери Георгиевна хочет что-то сказать, что-то, что терзает ее. Я беру ее нежно за руку, невесомо касаясь костяшек ее пальцев, глажу, оставляя невидимый след своих прикосновений. «Что» — спрашивают пальцы. «Что» — спрашивает взгляд. «Что» — спрашивают губы, едва шевелясь.       — Дишка, — тихо шепчет Этери Георгиевна. — Я так скучаю по ней… Это боль…       — Это боль навсегда, я знаю, — мягко обнимаю ее своим голосом.       — Навсегда…да…— Этери Георгиевна словно замирает в пространстве. — Но как жить, когда внутри все выжжено уже?..       — Так, как вы нас всегда учили, — я устраиваюсь удобнее на диване, обнимая ее за плечи. — С высоко поднятой головой, — чувствую как все тело напряжено и лишь стараюсь ее расслабить аккуратными прикосновениями.       — Только так…—тихо-тихо проговаривает она. — Иначе нельзя.       — Нельзя, — подтверждаю я. — Давайте посмотрим старые альбомы?       И из нижних ящиков большого темного шкафа мы выуживаем сначала один, а потом другой альбом со старыми фотографиями. В них столько жизни, столько эмоций запечатлено, что я не понимаю, как можно их променять на цифровые копии.       Я аккуратно кладу голову на плечо Этери Георгиевне, пока она листает фотоальбом. Там ее юность, ее молодость, ее команда, ее тренеры, ее друзья, ее мужчины, ее любовники и ее дочь. Если бы мгновение можно было бы взвесить или измерить не придуманными еще величинами, эти мгновениями были бы самыми дорогими, ценными, эталонными. Я вижу, как по щеке Этери Георгиевны стекает невидимая слеза. И я невидимой рукой вытираю ее щеку подушечками пальцев. А потом невидимым поцелуем стираю оставленные потекшей тушью следы. Невидимым крылом укрываю и невидимо для всего мира баюкаю, согревая и успокаивая.       — А это кто? — спрашиваю, указывая на фотографию Этери Георгиевны с красивым молодым человеком.       Она мечтательно ухмыляется, вспоминая, проводит пальцами по фотографии.       — Мы здесь такие счастливые, да? — я утвердительно киваю. — Это моя настоящая любовь.       Я внимательно смотрю на фотографию снова. Наряды настойчиво твердят о том, что они родом из 90-х. Этери Георгиевна стоит в обнимку с юношей, ее нога задрана вверх, поддерживаемая рукой молодого мужчины. Их щеки тепло прижаты друг к другу. На их лицах улыбка, которая наполняет красками все окружающее пространство. Несмотря на то, что это фотография. Черно-белая фотография.       — Видно, как вы счастливы…что это что-то особенное.       Мы перелистываем страницу, натыкаясь на детские фотографии Дишки, маленькой, пухленькой и смешной. И в этот самый момент, трогательный и болезненный, нежный и ранимый, обезоруживающий своей откровенностью, возвращается Илья.       Без покупок. Без денег. Еще более пьяный и злой.       — Ты почему ничего не купил? — сердито спрашивает Этери Георгиевна. — И деньги где?       — Да потому что вы дуры! — выкрикивает нам Илья.       — Да успокойся ты уже….       — Я спокоен!       И не спрашивая разрешения…хотя он же на правах хозяина, во всяком случае он уже ощущает себя не гостем, не случайным прохожим, Илья резко падает рядом со мной на диван. От него разит спиртным, что вызывает во мне удвоенное чувство отвращения — его персоной, его теперь еще и пьяной персоной. А еще я чувствую страх. Я понимаю, что я его боюсь. К коктейлю из омерзения, пренебрежения добавляется опасность. Это инстинкт, и он сильнее мне. Я робко жмусь к Этери Георгиевне, придвигаясь к ней все сильнее. Она приобнимает легко меня за плечо. Мы стараемся делать вид, что все в порядке, продолжая листать фотографии. Я задаю вопросы, а Этери Георгиевна отвечает. И лишь Илья комментирует все.       — Уроды, перебью их всех! — на фото с ребятами из шоу в Америке.       — А это мой первый молодой человек, — показывает Этери Георгиевна.       — Давно перерезать пора бы…урод! — Илья кричит все громче.       Мне хочется уехать. Но оставлять Этери Георгиевну я боюсь.       — Вот Дишка — человек! — восклицает Илья и внезапно уходит.       Я смотрю ему вслед и не выдерживаю. Словно шар внутри меня лопается.       — Этери Георгиевна! Вы замечательная, самая лучшая женщина на свете! Вы удивительная и потрясающая, и второй такой больше нет! — выпаливаю быстро, горячо и с напором, ломая все предохраняющие барьеры. — Зачем он вам? Вы же и без того в жизни настрадались! Вы достойны самого лучшего! Какие мужчины у вас были, какие есть сейчас! — слова льются из меня горячим потоком раскаленной лавы. — Он не работает, живет за ваш счет, унижает и оскорбляет! — я на секунду перевожу дыхание. — Он тянет вас на дно, вы понимаете?!       — Понимаю…— Этери Георгиевна на удивление спокойно принимает мою пылкую речь, заставляя гнев внутри меня разгораться все сильнее. — Но я люблю его…       Эти слова обезоруживают. Убивают. И главное — обесценивают все остальное. Ее любовь к дочери. Ее любовь к ее мужчине. Ее любовь ко мне. Мне остается лишь рычать.       — Вы уверены, что это любовь, а не страх одиночества? — резко выплевываю ей в лицо.       На миг ее глаза вспыхивают огнем от моей наглости, но тут же потухают, и в голосе, который звучит спустя мгновения, чувствуется лишь раскаленный лед.       — Что ты знаешь, девочка! Ты не знаешь, каково в моем возрасте быть одной! И лучше такой мужчина, чем никакой вообще.       — Но ведь..— пытаюсь возразить.       — Молчи и слушай, когда старшие говорят, — давление становится настолько сильным, что меня словно бетонной плитой утягивает вниз. — Дорастешь — и будешь судить, ты, соплячка!       Губа начинает предательски дрожать. К глазам подступают непрошенные слезы. А в горле ком, мешающий не только говорить. Он не дает дышать. У меня перехватывает дыхание и я лишь жалобно скулю.       — Я просто вас люблю…и желаю добра.       — Вот и хорошо, но судить меня не смей!       Не знаю, что могла бы я услышать дальше, если бы не вновь появившийся Илья. Он возвращается с наточенным ножом и криками оскорбления.       — Я тебя не боюсь! — восклицает Этери Георгиевна, быстро переключаясь с меня на Илью.       — А стоило бы бояться, поняла? — Илья раскачивается, нависнув над нами словно скала, несмотря на свой невысокий рост и худощавое телосложение. — Ты не знаешь, с кем связалась! Поняла?       — Ты не знаешь, кто мои друзья! Они тебя придушат! — парирует Этери Георгиевна.       Я вжимаюсь в диван, наблюдая за перепалкой. Сердце отбивает бешеный ритм.       — А я тебя вообще убью! И всех твоих друзей— тоже! — на этих словах Илья замахивается ножом и со всей высоты своего роста вонзает в его поверхность деревянного стула, стоящего перед нами.       У меня перехватывает дыхание. Я лишь перевожу взгляд с Этери Георгиевны на Илью. С Ильи на нож, холодная сталь которого сейчас слилась с деревом. И обратно.       — Мы тебя скрутим, вдвоем с Женькой, если понадобится. Уйди уже!       Я подаюсь вперед, рукой прикрывая Этери Георгиевну.       — Не бойся, Женька, — она крепко меня держит, стреляя искрами из глаз в сторону Ильи. — Я не позволю оскорблять меня в моем же доме, ты, кусок говна!       Илья рычит и двигается по направлению к двери. Этери Георгиевна устремляется за ним.       — Уходи уже! — выталкивает из квартиры, толкая руками, — Женя, не вмешивайся! — кричит мне, видя мое движение вперед.       Илья хватается руками за ее свитер, лицо, вопит и кричит, но все же Этери Георгиевне удается вытолкнуть его. Последнее, что я вижу, это руки Ильи. Холодные, скользкие, словно лапы лягушки. Они из двери тянутся, сопротивляются, хватаются за белый свитер Этери Георгиевны, за ее руки, за воздух… Дверь захлопывается.       Я наконец бросаются к Этери Георгиевне навстречу и обнимаю ее крепко. Глажу по спину, сжимаю талию, прижимаюсь каждой клеточкой к ее дрожащему телу.       — Люблю вас, люблю…       — Погоди, Жень, — Этери Георгиевна мягко отстраняется. — Я хочу переодеться.       Она меняет свитер и мы молча занимается уборкой, складывая разбросанные вещи. Стараемся не говорить ничего лишнего. Особенно я, в страхе снова услышать обвинения в свой адрес. Так проходит примерно полчаса. Мы тихо усаживаемся с чаем, каждая в своих мыслях. Мне страшно говорить. Меня терзают боль и злость.       — Ничего не говори, Жень, — словно читает мои мысли Этери Георгиевна. — Завтра приезжай. Я тебя жду.       Допив чай, я начинаю собираться. Мне хочется кричать и плакать. Невозмутимость Этери Георгиевны рвет мне в клочья сердце. Я хочу выпустить гнев наружу. Я хочу избавиться от этого чудовища в ее жизни. Ее жизни — ключевое.       — Давай, ребенок, — выдыхает она мне нежно в ухо, целуя на прощание. — Завтра я…       И снова приходит Илья. Вваливается невозмутимо в квартиру, окидывая меня ничего не выражающим взглядом. Я же в ответ смотрю с нескрываемым презрением. Его нельзя не почувствовать, оно словно ушат холодной воды выливается на Илью.       — Чего смотришь на меня как солдат на блоху? — гнусавит мне в лицо.       — Что вижу — так и смотрю, — выпаливаю ему в ответ.       Этери Георгиевна прерывает нашу перебранку.       — Прогулялся? Успокоился? — помогает снять ему куртку. — Иди пропылесось квартиру.       Илья покорно идет в комнату, достает пылесос. И из другой комнаты начинают доноситься проклятия и ругательства.       — Как же я устала, — с тоской говорит Этери Георгиевна.       — Мне остаться? — хватаю ее за руки, заглядывая в глаза.       Мои глаза кричат.       — Нет, Жень, все хорошо, — Этери Георгиевна снова меня обнимает. — Иди уже, я позвоню если что.       — Точно?       — Справлюсь, не в первой уже…       Мы обнимаемся еще раз под матерный ливень слов и шум начинающего работать пылесоса.