Другая сторона

      Впервые я прихожу на каток накануне Рождества. Удивительно, а может и не очень, но никто не задает мне лишних вопросов.       — Женька, ты что, болела? — осторожно спрашивают девчонки, пока мы делаем круг на разминке.       — Ага, совсем слегла, — хватаюсь за эту мысль.       Сергей Викторович и Даня ведут себя особенно мягко и деликатно. Я благодарна им за отсутствие сочувствующих взглядов, рождающих лишь злость, и за твердую руку в работе. Я несколько раз срываю прыжки, но они подбадривают меня, спокойно включая музыку на повтор и хлопая в ладоши: «Давай-давай». Я ускоряюсь и захожу на каскад: тройной флип-тройной тулуп. Получается. Плодотворная работа без посторонних мыслей — лучше лекарство, которое мне нужно сейчас.       После первого льда у нас хореография, где мы занимаемся у станка. Плие, пордебра, батман тандю… Я каждой клеточкой тела чувствую напряжение мышц. Когда долго не занимаешься, а у меня произошел почти недельный перерыв — это адская боль, жар в мышцах, который лишь нарастает с каждым движением. Зато все внимание сосредоточено лишь на том, как удержать эту ногу под углом в девяносто градусов, а потом, на последнем движении, поднять ее еще выше, не забыв, улыбнуться, показывая, насколько это легко.       В первой половине дня Этери Георгиевны нет, и я очень благодарна судьбе за это. Я совсем не знаю, как себя вести с ней. В голове я понимаю, что самое правильное сейчас — это исключительно рабочие отношения, четко выверенная дистанция и расстояние, которые мы стерли, разговоры только о работе и никаких больше встреч. Я просто не могу представить, чтобы я еще раз пошла с ней в кино — это теперь выработанный рефлекс боли на всю жизнь.       Но все же, когда мы после обеда выходим на второй лед, я уже вижу знакомый силуэт у бортика. Проезжаю мимо и больше всего хочу провалиться сквозь лед: одно дело, составить план в голове, другое — увидеть ее и делать вид, что ничего не произошло. А иначе нельзя — на кону слишком высокие ставки.       — Здравствуйте, Этери Георгиевна! — повторяю вслед за Алиной.       — Здравствуй, Женя! — кусая губы, говорит Этери Георгиевна.       Я как можно быстрее проношусь мимо, не давая ей ничего сказать мне вслед. Я не вынесу ничего иного, кроме «Здравствуйте». Не сейчас, не сегодня.       На удивление, тренировка проходит спокойно. Мне кажется, Сергей Викторович, чувствует изменения в моих взаимоотношениях с тренером, потому что он берет меня под свою опеку. Всю тренировку мы занимаемся только с ним вдвоем.       — Этери, я сам, — прерывает Сергей Викторович Этери Георгиевну. — Мы с Женей сейчас еще поработаем над техникой прыжков, ей нужно врабатываться после травмы, — приобнимает меня за плечо и увозит на другую часть катка.       — Да, я тоже хотела вас об этом просить, — смущенно говорю я ему, стараясь не выдать своих истинных мотивов.       — Кое-кто и так в клетке на пороховой бочке, не хочется, чтобы она взорвалась, — философским тоном заявляет он, подмигивает мне заговорщески и отправляет делать упражнения.

***

      Всю неделю я направляю свой ум в сторону тренировок. Я не отвлекаюсь на разговоры, не позволяю никому вовлечь себя в пустую болтовню. От этого страдает даже мама, переживающая, что я слишком замкнулась в себе. Мне кажется, что я и правда становлюсь затворником, выдавливая из себя лишь с утра «Доброе утро», вечером — «До завтра» и после каждой тренировки «Спасибо за тренировку». Но это и к лучшему, именно за эти дни я окончательно вписала себя в свои программы лезвием катка, остервенело и страстно, упоительно и долгоиграюще, нежно и с особым трепетом, оставляя на льду свою любовь, свою боль, свое разочарование, наполняясь живительной спортивной злостью.       Эти дни Этери Георгиевна наблюдает за мной украдкой на катке, но тоже старается держать нейтралитет, во всяком случае, на людях. Обращается по делу, чего требует тренерский процесс, наблюдает со стороны, уделяет внимание ни меньше, ни больше, чем кому-либо еще.       Ее выдают только слова, брошенные после очередной тренировки.       — Жень, я договорилась об обследовании, тебя примут в лучшей клинике, там сейчас принимает немецкий доктор, посмотрят твою спину, — с нескрываемым волнением говорит она мне, пока я надеваю чехлы на коньки.       — Спасибо, Этери Георгиевна! Я обязательно схожу, — не поднимая спины, отвечаю.       — Там врач — мой хороший друг, он все сделает, Жень, — продолжает она.       — Я поняла. Я очень благодарна.       Затем она звонит, практически каждый день. И мне стоит невероятных усилий слышать ее голос и говорить с ней. Я не гордая и не злопамятная, просто я не знаю, как себя вести иначе.       — Я сама созвонилась с доктором Крумбергом, он тебя примет в пятницу вечером.       — Это здорово! Спасибо, — я отвечаю сдержанно.       — Да, я отправила ему все твои прошлые исследования.       —Это хорошо, спасибо! Я обязательно схожу, — все так же холодно отвечаю я. — Спасибо, — добавляю привычную дежурную фразу.       — Ты не рада? — с трепетом и страхом спрашивает Этери Георгиевна.       — Почему же? Рада. Это очень хорошая новость.       И так повторяется из вечера в вечер. Вопросы, звонки, сдержанные ответы.       Вечерами я иногда плачу, и все пытаюсь понять, куда плывет мой корабль и сколько еще гаваней он встретит на своем пути? Сколько попутчиков возьмет, сколько ненужного груза сбросит? А главное, будет ли мой корабль идти под парусом моего капитана или отныне я буду рулить сама?