Другая сторона

      С этими волнениями и хлопотами, предшествующими Чемпионату Европы, а также сопровождавшими его, немного в стороне осталось одно важное событие — День Рождения Диши. Признаться, я была очень сосредоточена на первом крупном старте спустя несколько месяцев, испытывала несвойственное волнение от прокатов, не зная, как поведет себя мое тело, страшась и боясь себя самой. Результат не стал для меня неожиданностью, поскольку я морально готовила себя к нему. Я шла побеждать, но понимала, что я еще не готова, что главная битва — еще впереди. Хотя внезапно и резко возросшие компоненты Алины меня несколько обескуражили, даже напугали. В этих догонялках, в которые, как говорила Татьяна Анатольевна, я играла последние несколько лет со всем земным шаром, я впервые оказалась в роли догоняющей, что было очень и очень странно. Но все закономерно: не залеченная полностью травма, требующая гораздо более долгого восстановления, больная спина и весь этот мусор в моей души, связанный с отношениями с Этери Георгиевной, который я никак не могла выгрести.       — Это чудо, что я вообще еще не тронулась умом, — с усмешкой говорю сама себе, вспоминая последние месяцы, а особенно — недели.       Но все же День Рождения Диши — это нечто священное для меня и совершенно неприкосновенное для Этери Георгиевны. Я Дишку почти не помню, но Этери Георгиевна, я точно это знаю, каждый день просыпается с мыслями о ней, не зная, как жить дальше. Этери Георгиевна много рассказывала о Дише, когда мы оставались наедине последние годы. Мне кажется, разговоры о дочери и приближение меня в подобной роли и стали определяющим в моих с Этери Георгиевной отношениях, словно ключик, открывший дверь Доверия. Последние пару лет мы оставались вместе, вдвоем, и Этери Георгиевна сначала много плакала. Хотя, это был не плач, это был вой, пробирающийся своей болью в самое сердце. Этери Георгиевна предпочитала закрываться ото всех за крепкими дверьми и ею же выстроенными стенами, но мне она в один прекрасный момент позволила войти, сказав: «Я рада, что ты у меня есть, моя девочка любимая», тем самым разрушив все стены, во всяком случае, между нами. Тогда она поцеловала меня горячо и порывисто куда-то в висок, обняла, и я тогда еще неловко погладила ее по спине, чувствуя как поток горячих слез орошает мои плечо и шею. Потом она улыбнулась мне и мы уже вместе впустили Надежду на то, что завтра все будет хорошо. И правда, на следующий день был новый день, и Этери Георгиевна вновь боевая, сильная и волевая проводила тренировку на катке.       Я очень надеялась, еще год назад, что мы не просто посидим вместе, поговорим о Дише, но и съездим к ней на могилу. До этого Этери Георгиевна ездила туда одна, не позволяя никому ее сопровождать лишний раз. «Это мой крест», — говорила она и ездила туда, чтобы умереть, а потом возродиться для чего-то, что ей одно известно, а может, и неизвестно по сей день. Поэтому, когда появился Илья и она по первому же поводу поехала на кладбище с ним, для меня стало очередным ударом. Спустя месяц их отношений он уже был у истоков, определивших дальнейшую судьбу дорогого мне человека. Выходит, что выстраиваемые все эти годы отношения, наполненные нежностью и трепетом, слишком слабые перед чем-то, что принес в жизнь Этери Георгиевны Илья.       Мне непередаваемо больно от этих мыслей, но я все же решаюсь.       — Этери Георгиевна, здравствуйте, — звоню я на следующий день после окончания соревнований.       — Привет, Женька, как ты? — довольно ровно спрашивает Этери Георгиевна.       Я знаю, что она про второе место, но сейчас мне это кажется действительно чем-то вторым, незначащим, проходным и неважным.       — Все хорошо…— замираю на миг в нерешительности. — Я хотела спросить, вы мне в прошлом году еще обещали, съездим вместе к Дише, проведаем? — и уже смелее, понимая, что это может быть последней возможностью съездить туда с Этери Георгиевной. — Если вы не против…— кто знает, будем ли мы через год вообще разговаривать?. — Я понимаю, как это дорого для вас.       — Конечно, съездим, — на удивление быстро соглашается Этери Георгиевна, перебивая меня.       — Правда? Я бы очень хотела бы быть с вами в этот момент.       — Хорошо, Женя.       — Только поедем вдвоем? — закусываю губу.       — Вдвоем, конечно, — так же спокойно продолжает соглашаться Этери Георгиевна.       И вот уже через несколько часов такси везет нас в ничем не примечательный район Москвы, где похоронена Дианка. Интересно, какой бы она стала, если бы выросла? Этери Георгиевна всегда говорила, какая она была удивительная. Я в этом не сомневаюсь, ведь у такой мамы дочь однозначно должна быть исключительной. Интересно, продолжила она бы кататься? Радовалась бы Этери Георгиевна, если бы ее дочь тоже стала танцовщицей или предпочла бы для нее обычное детство, без спорта? Одно я знаю точно, если бы не тот автомобиль, унесший жизнь самого любимого человека Этери Георгиевны, все было бы иначе. Этери Георгиевна не пыталась бы покончить с собой, держаться на этом свете только от того, что иначе она не увидится с дочерью. Не было бы проблем с алкоголем как попытки убежать от действительности. Без алкоголя не было бы сейчас рядом Ильи. Но главное, Этери Георгиевна была бы теплой и нежной, такой, какой я все еще ее помню. Ее глаза бы наполняла улыбка света, она бы продолжала заряжать всех вокруг, творить и вытворять, не от отчаяния и попытках заглушить боль работой, а просто ради того, чтобы жить. Все было бы иначе. Возможно, я бы не стала такой близкой, какой уже была, наверное, но разве это имеет значение?       Я с тоской и болью, наполняющей меня всю, смотрю на удивительно сегодня спокойную Этери Георгиевну, медленно и неуверенно протягиваю руку, накрывая ладонь сидящей рядом женщины. Наблюдаю, как ее уголки губ ползут вверх, а пальцы обвиваются крепко и с благодарностью вокруг моего запястья. Мы говорим о чем-то отвлеченном: о глупом сером плаще мужчины на переходе, о костюме Каролины Костнер, делающим ее похожей на большого кузнечика, о новых песнях, об украшениях с муранским стеклом, за которыми обязательно надо съездить в Венецию. Мы говорим и не отпускаем руки друг друга, позволяя автомобилю маневрировать в потоке машин, с немой благодарностью пробкам, позволяющим побыть вдвоем и насладиться теплом друг друга. Я знаю, Этери Георгиевна сейчас действительно рада моему присутствию. И я понимаю, что обиды и боль отступили, я тоже рада, где и как я сейчас. И главное, Диша тоже наверняка рада, зная, что мы вместе.