Другая сторона

      Первое, с чем я просыпаюсь утром нового дня в Пхенчхане — это ощущение полного опустошения. Нельзя сказать, что вся «обязательная программа» закончена, что все интервью, расспросы, немое сожаление или искренние поздравления остались позади. Наоборот, впереди их будет еще больше. Но сейчас тот момент, когда…как я писала в одном из школьных сочинений «Бим долго бежал, и наконец, обессиленный, пал между рельсами». Вот и я сейчас такой же Бим, выпотрошенный эмоционально насквозь, павший на холодные рельсы белого льда.       Я не испытываю счастья от того, что я на Олимпиаде. Но у меня нет и разочарования и горечи от второго места. Это необычайно яркие эмоции, но даже для них не хватает места в мире, наполняющим меня, название которому — Пустота.       Сейчас мне хочется побыть одной. Поэтому, наскоро собравшись, натянув поглубже капюшон, я отправляюсь на прогулку. По местному времени еще нет семи утра, поэтому на улице мне почти никто не встречается. Сознательно отключаю звук телефона, не желая отвечать ни на какие вопросы, звонки. Одно лишнее слово может нарушить то равновесие, которое я так долго в себе устанавливала.       Ноги ведут меня в парк неподалеку от гостиницы. Это не парк, это почти лес. Высокие кроны деревьев, одна асфальтовая дорога и множество маленьких развилок, по одной из которых я устремляюсь.       Кроссовки скребут по песку и известняку, прислушиваюсь к шороху природы. Случайные птицы приветствуют друг друга. Пальцами прикасаюсь к влажной коре дерева и вдыхаю этот горький аромат, приблизив пальцы к носу.       Когда я выхожу к небольшому искусственному озеру, я невольно замираю. Солнце понемногу встает, и вот уже его сверкающие лучи отражаются в спокойной серо-синей глади. Подхожу ближе, облокачиваюсь на поручень и замираю, вглядываясь вперед. Я пытаюсь услышать себя, не слыша звонки выключенного телефона. Сейчас меня нет для мира, потому что мира нет и для меня.       Возвращаясь от озера, я беру в одном из небольших прилавков кофе на вынос. Терпкий запах американо и его горьковатый вкус оставляют на языке приятное послевкусие. Я не могу не улыбнуться стаканчику, который улыбается мне и говорит: «Enjoy». Действительно, как бы ни было сложно, надо enjoy.       Сегодня у меня свободный день и я ищу, чем себя занять. Ведь несмотря на все мои попытки успокоиться, меня наполняет горькое осознание того, что Олимпиада для меня закончилась. И не так, как я хотела. Видеться с людьми мне надо, но и не хочется одновременно.Несмотря на то, что у нас одиночный вид спорта, наша команда — лучше всех. Поэтому я буквально заставляю себя войти в холл гостиницы, где меня уже все потеряли, позволяя громкому гулу и вопросам нашей команды унести меня из плена собственных мыслей.

***

      День Рождения Этери Георгиевны был в день произвольной программы. Робко шагающая за мной олимпийская чемпионка, одурманенная и еще не осознающая того, что с ней приключилось, все те же журналисты вокруг, допинг — все это не позволило поздравить Этери Георгиевну. Уже прошло достаточно мною времени, а мы так и не виделись с ней. Меня это ввергает в тоску.       Я приготовила ей подарок ко Дню Рождения. Мне хотелось подарить что-то памятное, такое, что она могла бы всегда носить с собой. На ее пальце всегда было кольцо ее мужчины, не Ильи. И, наткнувшись случайно на один магазин еще в Москве, я также несла домой небольшой бархатный пакетик — дарить в коробочке показалось мне чересчур. Предварительно мне пришлось похитить одно из ее колец, чтобы узнать размер.       Кольцо, что я выбрала, было сделано из черненого серебра и украшено ярким и прозрачным янтарем, словно короной. Несмотря на то, что оно было не очень дорогим, в нем была вся Этери Георгиевна. Этот камень словно огонь ее сердца, словно ее внутреннее пламя, бушующее, готовое воспламениться от малейшей искры и обратить все в пепел черного серебра. Заключенный в кольце, он будет напоминанием огня жизни, не позволяя моей Этери Георгиевне потухнуть.       Она звонила много раз, пока я гуляла, но потом не отвечала на звонки. Я пыталась ее застать в номере — все также безуспешно. В то же время становилось удушающе плохо и я отчаянно искала поддержки. Лишь только вечером Этери Георгиевна открывает мне дверь, устало впуская в темноту своего номера.       Этери Георгиевна устало садится в кресло, зажигая настольную лампу. Я вижу ее бледное лицо, на котором еще острее проступили скулы, а глаза впали и казались почти прозрачными, несмотря на свой коричневый цвет. На столике стояла наполовину выпитая бутылка вина, а на полу лежали еще несколько.       От этого всего мое сердце сжалось в очередной раз. Она так была мне сейчас нужна…та Этери Георгиевна, что я помню. Я подсаживаюсь к ней, прячась в тепле родных объятий, что моментально укутывают меня нежнее самого нежного шелка.       — Маме совсем плохо, Женька, — грустно говорит Этери Георгиевна.       Я начинаю плакать от осознания всего происходящего, что наваливается на меня, обрушивается в один миг. Мое второе место, мое размытое будущее, весь этот год, что мы так тяжело шли к этой Олимпиаде, мои травмы и болезнь Этери Петровны…       Я лишь сильнее сжимаюсь в руках Этери Георгиевны, прижимая ее сильно к себе. Она успокаивающе гладит меня по содрогающимся плечам, и каждое прикосновение пробуждает во мне все больше боли, что рвется и кричит в моем теле.       — Моя девочка, моя любимая девочка, — шепчет Этери Георгиевна, перебирая мои волосы и целуя в макушку, — Не плачь, солнышко, я с тобой, — поднимает мое лицо, чтобы заглянуть в глаза. — Я рядом.       Я смотрю ей в глаза, но не вижу ничего за своими слезами.       — Что дальше, что дальше? Я не понимаю…—  отвожу лицо, но Этери Георгиевна меня не отпускает.       — А дальше мы идем вперед. Мы не сдаемся. Я не сдаюсь. А ты же моя девочка, верно? — щелкает по носу. — Ну что ты, моя хорошая…— Этери Георгиевна кладет меня к себе на колени, баюкая в своих руках.       — Я такая эгоистка… Там же и Алина, — прерываюсь от слез. — И ваша мама.       — Это так, — Этери Георгиевна ласково гладит меня по голове, невесомо перебирая волосы, — Но ты сейчас для меня важнее, ты здесь и сейчас.       Я позволяю себя гладить, утопая в этих ласках, словно в море. Это целительные прикосновения, которых я так долго ждала, которых не было так долго. Это те самые объятия, в которых мне ничего не страшно.       — У меня для вас подарок, ко Дню Рождения. — наконец поднимаюсь, чтобы залезть в рюкзак.       — Глупая….       Я достаю кольцо и возвращаюсь к Этери Георгиевне, такой теплой и домашней сейчас.       — Я не знаю, как мне выразить то, как сильно я вас люблю и насколько я вам благодарна за все, что вы для меня сделали, — прикасаюсь к губам Этери Георгиевны пальцем, не давая меня перебить — Я еще обязательно поблагодарю вас за весь этот путь…       — Ну перестань, Женька, — наконец удается сказать Этери Георгиевне.       — Не перебивайте, пожалуйста, — прошу, и Этери Георгиевна слушается. — Это символ моего отношения к вам. Я хочу, чтобы вы его носили и глядя на него, не забывали про то, какая вы сильная и сколько огня внутри вас. Того огня, что обжигает страстью, согревает нежностью, что просто делает вас живой.       — Моя девочка, — шепчет Этери Георгиевна, беря протянутый подарок и разворачивает бархатистый мешочек, надевая и любуясь кольцом, что идеально село на ее палец. — Оно прекрасно!       В глазах Этери Георгиевны внезапно вспыхивает такой огонь, какого я не видела давно, и в нем все: любовь, счастье, восторг, благодарность. Она смотрит на кольцо и на меня.       — Как же ты меня любишь, — произносит спустя время.       — Люблю, — вторю с плохо скрываемой грустью.       Это не ускользает от внимания Этери Георгиевны, и она притягивает к себе, касаясь губами моих губ. Это настолько нежно и в этом столько неподдельной благодарности, что я прижимаю ее голову к себе, просто улыбаясь. Теперь она будет помнить меня, она должна помнить.       Я засыпаю у нее в номере, крепко обнимая ее сзади. Несколько раз Этери Георгиевна вскрикивает и начинает плакать, стуча кулаком по кровати. Я лишь сильнее прижимаю ее к себе, нежно глажу по спине. Ее разрывает ее собственная боль, накопленная и преумноженная за последнее время. Я держусь и не даю ей упасть.       — Женька, успокойся, Женечка…— выдавливает она из себя. — Так сердце у тебя стучит. Не волнуйся за меня, моя девочка любимая...       Я молча обнимаю ее, но не могу унять колотящееся сердце, оно не подчиняется мне.       Мы всю ночь не отпускаем друг друга, переплетясь ногами, обнимая друг друга в попытках спрятаться и защититься от мира, что логичен и закономерен, но от этого — не менее жесток и несправедлив. Мы держимся друг за друга как две соломинки. Стоит лишь немного ослабнуть объятиям одной, другая тут же сильнее прижимает к себе. Это страх, что владеет нами в нашем подсознании, когда мы так уязвимы под покровом ночи. Нам нужно за кого-то держаться, чтобы не упасть. Ведь если держаться не за кого, остается держаться за воздух.