Другая сторона

      Иногда так хочется подвести итоги. Кто-то это отмечает в кругу большой компании и друзей, кто-то напивается в хлам, кто-то укатывает в кругосветное путешествие, во мне же зреет благодарность и необходимость ее высказать.       Для меня этот сезон окончен. Это был очень непростой сезон, полный взлетов и падений. Невероятно яркий и эмоционально запоминающийся. Этот сезон забрал у меня все внутренние силы, выкачал энергию и оставил буквально пустой оболочкой Жени Медведевой.       Несмотря на то, что Этери Георгиевна так и не навестила меня после операции, я все равно хочу ее поблагодарить за все, через что мы прошли вместе. Я с самого детства мечтала попасть на Олимпийские игры, а с тех пор, как там выступила Юля — это стало моей одержимостью. Пусть наши отношения с Этери Георгиевной рушатся ни по дням, а по часам, все же я обязана ей всем. Она меня вырастила. Я стала той, кем я есть именно благодаря ей. Она была моей семьей на катке много лет, став чем-то большим и за его пределами. Хотелось ли мне, чтобы она навестила меня? Конечно. Верила ли я в это? Почти нет. Важно ли это? Важно, но есть вещи гораздо более значимые.       Она звонила мне все эти дни, но у нее всегда находились причины не приехать. И я примирилась с этим, хотя все равно, при каждом звонке и звуке ее голоса надеялась, что вот она приедет, возьмет меня за руку, обнимет и все снова будет хорошо. Я бы все отдала, чтобы услышать те волшебные слова, что она всегда шептала мне глядя в глаза перед стартами и после — обнимая и целуя в висок. Никто никогда не слышал и не услышит этих слов, но они действительно способны сотворить чудо, во всяком случае со мной.       Чтобы совсем не отчаяться от захлестнувших меня тоски и безнадеги, я еще в больнице нашла себе развлечение, спокойное, позволяющее погрузиться в него с головой, абстрагироваться от окружающего мира и творить что-то новое и особенное. Я всегда мечтала научиться вязать, но пока оставила это на перспективу, на будущее. Все эти дни я вышивала. Щурила зрение, колоса пальцы поначалу, а потом срасталась с тем, что вырисовывалось у меня на канве.       Я хорошо помню тот день, когда Этери Георгиевна открыла мне свое сердце, впустила и позволила увидеть ее настоящей. Я помню те чувства, что впервые посетили меня: нежность, скорбь, сопереживание, желание отогреть. Тогда я купила икону в соборе с изображением Богоматери, надев его потом на шею моего любимого тренера. Я уже сделала столько ей подарков, что не перечесть, но этот должен был стать самым значимым. Я вышивала днями напролет и закончила свою первую вышивку бисером — икону Божьей Матери. А закончив, отнесла в багетную мастерскую. Потом — освятила в церкви.       В рюкзаке у меня у меня еще коллаж наших совместных фотографий за все эти годы. Мы смотрим с них и улыбаемся: на катке, на соревнованиях, дома и просто на улице. Я не могу без слез смотреть на эти фотографии — в них столько жизни, моей, нашей…что не верится, что это уже не настоящее, а отныне — прошлое.       В руках у меня букет желтых и белых хризантем. Ромашек, столь любимых Этери Георгиевной — нет, поэтому их роль сегодня играют хризантемы, наполняя воздух вокруг своим нежным ароматом.       Когда я захожу в Хрустальный, вижу рядом несколько автомобилей Первого канала. Здороваюсь с охранником на входе, раздеваюсь и иду на каток.       На катке активно разминаются девочки. Саша никак не напрыгается, штампует четверные прыжки один за одним. За ней скользит Аня, ничуть не уступая. Алина вращается в заклоне, рядом с ней Даня. Дудаков у бортика разговаривает с журналистами, которые уже установили оборудование.       — Привет, — здороваюсь с проезжающей мимо Аленкой. — Этери Георгиевну не видели?       — Привет, Жень! — Алена кидает на меня испуганный взгляд, но я спокойно улыбаюсь, что расслабляет юную фигуристку. — Она у себя, готовится к интервью, — добавляет спустя мгновение. — Мы скучали, Женька, не пропадай.       — Не пропаду, — я улыбаюсь и ловлю застенчивое объятие и легкий чмок в щеку.       Ко мне подъезжает и Саша.       — Женя…ты меня всегда вдохновляла.— Саша тоже смущается, о чем говорит ее опущенный в лед взгляд и шевеление плечами. — Я так рада, что ты вернулась! Без тебя здесь пусто.       — А ты молодец, времени не теряешь. Все титулы завоевала?       — Еще нет! Ну, мы поехали готовиться, — добавляет и вместе с Аленой уезжают на другой конец катка для разгона.       Я чувствую холод льда и понимаю, как мне его не хватало, хотя прошло совсем мало времени. Беру букет, оставленный на лавочке и направляюсь в сторону кабинета Этери Георгиевны.       — Этери Георгиевна, можно? — я стучу и приоткрываю дверь.       — Женька! — радостно восклицает Этери Георгиевна, впуская сначала бело-желтый огромный букет, что больше меня, а потом и меня следом.       Мы обнимаемся, и я вручаю этот букет, засмущавшейся Этери Георгиевне.       — Это вам, Этери Георгиевна, — я кусаю губы в поисках слов. — С весной вас…и спасибо вам за все, что вы для меня сделали.       — Вот глупая, — Этери Георгиевна качает головой. — Не в букете же дело…главное — как ты?       — Хорошо, как видите, уже на своих двоих, — я шучу и ловлю теплый взгляд. — Я для вас кое-что подготовила, можно? — поймав благосклонную улыбку продолжаю. — Этот год, этот сезон были непростыми…но все, что случилось...я не жалею ни о чем. Вы подарили мне шанс и я сделала свой максимум, — не даю Этери Георгиевне ничего сказать. — Да, это был мой максимум. И сейчас не важен результат, хотя я не сдамся и буду бороться и дальше. Сейчас важно то, что всем я обязана вам. Только вам!       Этери Георгиевна ловит меня в объятие и крепко прижимает к себе. Я позволяю подержать меня немного в кольце привычных теплых рук. Взглядом скольжу по кабинету, отмечая детали. Как много здесь моих подарков, совместных фото. А сколько всего, что напоминает обо мне у нее дома: вербочки в вазе, поющий кот на столе, кольцо и браслет в особой шкатулке. Моя пижама в ящике и зубная щетка в ванной. Наверное, забыть меня не так и просто. Но вот только когда она перестала это все видеть?       — Женька, это все ты. Ты сама себя сделала. Ты упорная, терпеливая, работоспособная…тебе все дается с огромным трудом, но ты все равно чемпионка. Знаешь, бывают чемпионы, а бывают великие чемпионы. Твоя история еще не написана, Жень.       — Я знаю, — я легонько отстраняюсь, чтобы достать первый подарок. — Я еще не все сказала, мне еще есть, что сказать. Но я сегодня так вам благодарна.И за то, что вы для меня сделали. И за то, какой я стала рядом с вами. Я благодарю вас за все те минуты, часы, что мы провели вместе. Спасибо за «Женю в кляре», — ловлю смешок Этери Георгиевны и смелее продолжаю слегка осипшим от волнения голосом. — И за пахоту, и за слезы и главное, за все то время, что мы провели вместе. Я этого никогда не забуду, правда…       — Ты что, прощаешься со мной? — Этери Георгиевна смеется, но я чувствую за этим смехом плохо скрываемый страх.       — Конечно, нет, — успокаиваю ее. — Я просто говорю спасибо. Мне хочется, чтобы всегда тоже это помнили.— Вручаю коллаж наших улыбок, от которого чувствую тепло, излучаемое стуком наших сердец. Так странно, но и напечатанные на принтере фотографии с айфона могут быть живыми, живее самых живых.       Этери Георгиевна принимает коллаж, рассматривая фото, подписанные каждым годом, что мы провели вместе.       — Доводишь до слез, Женька, — шепчет Этери Георгиевна.       А я лишь улыбаюсь и прижимаюсь к ее плечу.       — Это наши воспоминания, и они навсегда с нами. Просто хотелось, чтобы и вы вспомнили…       — Да, как ты краснела, но не плакала? Или смеялась, чтобы не пустить слезу? Как перепутала номер, и зашла на вечеринку к японцам? — смеется Этери Георгиевна, — То-то ты их так полюбила, они тебя там завербовали, признавайся?       — Точно, завербовали, — я улыбаюсь, вспоминая тот Гран-при. — У меня еще есть кое-что для вас.       — Женька, ну мне уже неудобно, задарила.       — Это важно.       Я передаю ей завернутый в твердую черную упаковку свертку.       — Что это? — спрашивает Этери Георгиевна.       Мне хочется сказать: «Мое сердце». Ведь как иначе назвать то, что я собираюсь подарить ей сейчас? Наполненное моей любовью и нежностью, взращиваемыми с самого детства.       — Это…просто посмотрите.       Этери Георгиевна аккуратно разворачивает упаковку и достает оттуда икону. В искусственном свете ее кабинета каждая бисеринка играет особенно ярко. Икона сияет золотом. Но видит ли Этери Георгиевна что-то помимо блеска, то, что нельзя увидеть глазами?       — Это просто…это просто вся моя любовь к вам, — я трепещу и боюсь заплакать. — Пусть она бережет вас, даже когда меня не будет рядом, — несколько слезинок все же стекает у меня по щеке.       — Теперь я понимаю, как ты ко мне относишься, Женька, Женечка….— Этери Георгиевна подносит пальцы сначала к иконе, но не решается к ней прикоснуться. Затем смотрит на меня и вытирает мокрые дорожки у меня на лице. — Таких подарков мне никто и никогда в жизни не делал. — ее глаза тоже увлажнились. — Спасибо.       Потом Этери Георгиевна отправляется на лед, а я в танцевальный зал. Журналисты задают вопросы, а я даю на них ответы.       — Этери Георгиевна — это человек, который меня вырастил, и без нее не было бы сейчас вот этого всего, — повторяю то, что только сегодня говорила ей.       — Одиннадцать лет вместе и дальше вместе пойдете?       — Да.       — Без всяких сомнений?       — Без.       Уже вечером выходит репортаж Первого канала. Я смотрю на себя и вижу свой грустный взгляд, а еще нескрываемую усталость. Я слушаю знакомые истории и комментарии Этери Георгиевны про ее детство, про спортивную карьеру и карьеру тренера. А потом слышу, что щемящей болью отзывается где-то глубоко внутри.       — Конечно, как дочь. Она со мной сколько часов, сколько лет, сколько времени провела; наверное, даже я ее где-то больше воспитывала…       А дальше закадровый голос: «В скромном кабинете, который Тутберидзе выделили только год назад — большое совместное фото с Женей с еще одной фигуристкой, родной дочерью Дианой». Камеры хватают крупный ракурс Этери Георгиевны, нашу фотографию, мою розу в колбе... и только что подаренную мной икону.       Этери Георгиевна обещала, что заберет ее домой.       — Я повешу ее у изголовья кровати.       Пока же ее видит вся страна, но только два человека в мире знают, что она означает на самом деле. Маленькая, тихая, почти незаметно промелькнувшая в кадре. Просто одна из деталей кабинета Тутберидзе. Просто сердце Жени Медведевой.