Другая сторона

      Переезд в Торонто — самая масштабная перемена в моей жизни. Здесь новое все: страна и язык, на котором я заказываю в Старбаксе кофе и читаю объявления; дом, где я живу с красивой верандой и видом на другие небоскребы и парки; окружение, в котором теперь ребята из разных стран, дружелюбные и такие открытые; тренеры за бортиком и на катке, присматривающиеся ко мне и находящиеся в поиске подхода; сам каток, маленький и уютный, совсем домашний; тренировки, их стиль и направленность, свобода и гибкость, самостоятельность в процессе их построения; моя челка как вызов новому миру и желание еще больших перемен. Все это так непривычно, что кажется, что происходит не со мной.       В первое время мне очень помогает Джейсон, он дружелюбен, всегда улыбчив и кажется, никогда не унывает. Он встречает меня на машине из аэропорта, помогает нам с мамой разместиться, проводит экскурсию по городу, скользит за мной тенью на катке.       Скольжение — это вообще отдельная тема, вернее, североамериканская техника. Здесь настолько все иначе, что уже после первой общей разминки я чувствую себя одновременно спринтером и кроссфитером. Даже с учетом перерыва, никогда не было так трудно. Поворот, петля, перетяжка, коньки натирают, бедра гудят, а ребро так и норовит уехать. Я буквально выползаю с катка, но это то, что мне нужно — новое в противовес давящему старому.       Ведь старое настигает меня ночами. Днем каток и ОФП, где я начинаю любить дорожку. Окна тренировочного зала выходят на каток и бегая, я могу смотреть, например, как катается Юдзуру. Я привыкаю к этому новому миру.       Мы ставим новые программы. Я учусь быть игривой в легком джазе, мне это несвойственно, но я хочу и здесь для себя перемен, выйти из зоны комфорта, попробовать что-то новое и показать, что я могу что-то еще. В танго я холодная, сдержанная и страстная. Я чувствую себя совсем взрослой, когда Дэвид раскрывает мне этот образ и показывает, какой я могу быть.       Освобождаемся обычно мы рано, часов в 5-6, и уже есть возможность погулять. Несмотря на усталость и желание лечь, я с улыбкой выхожу к улыбчивому Джейсону. Он каждый вечер ждет меня в своей смешной бейсболке у выхода.       — Ну что, Дженни, — ласково говорит Джейсон. — Куда сегодня?       — Хай-парк, — я уверенно киваю.       Я полюбила его с первого взгляда. Там гармония и теплота, а главное — там есть жизнь. В парке зелено и пахнет цветами, дети кричат по-английски, да и собаки лаят тоже с американским акцентом.       Джейсон не задает лишних вопросов, а я стараюсь не вспоминать.       — Я больше не общаюсь с очень близким человеком, — единственное что я сказала, пока Джейсон не натянул мне капюшон на голову, огораживая меня от своих мыслей.       Я покупаю зеленый смузи с кучей трав и непременно делаю фото в инстаграмм.       По дороге мне навстречу кидаются белки. Они вообще здесь повсюду. Я только и успеваю доставать камеру, чтобы их снимать. Наглые рыжие белки, которые ничего не боятся.       — Дженни, пойдем, нас там еще парочка скунсов заждалась, — тянет меня дальше Джейсон.       Я пытаюсь возмущаться. Сам же и приучил меня…теперь в моем инстаграмме есть белки, божьи коровки, клубника…зачем я это снимаю?       — Чтобы быть счастливыми, нужно научиться видеть счастье, — пел мне как-то Джейсон в машине, а я подпевала и смеялась. Вот с тех пор и смеюсь.       Мы выходим к одному из многочисленных озер, где соприкасаются пышная почти естественная природа со стеклянными городскими массивами. Скунсов нет, зато здесь много уток. Мы садимся на траве и вытягиваем ноги, нежась в лучах уже не жаркого вечернего солнца.       — Возьми, Дженни, — Джейсон достает из рюкзака хлеб и протягивает мне.       Я принимаю его с благодарностью. И утки — тоже.

***

      Каждый вечер я читаю литературу по правильному питанию, соотношению белков, жиров, углеводов. Я понимаю, что старые принципы больше не работают, истязать себя голодом и не есть — тоже не вариант, поэтому приходится изучать свое тело, себя и искать рациональный способ быть в форме.       У нас дома часто бывают гости, так что мы готовим вместе и изучаем разницу блюд. Мамин борщ стал настоящим фаворитом. Иногда мне кажется, что мои приятели дружат не со мной, а с маминым борщом.       В те дни, когда нет посиделок, мы не гуляем с Джейсоном, не шопимся с Габи, я отчаянно ищу себе какое-то развлечение. Работы много, но нужно и отдыхать, при этом не давая себе слабины. Это в последнее время мой пунктик — делать хоть что-то, быть хоть с кем-то, только не одной. Иначе лавина прошлого настигает меня и засасывает. Вышивать я уже умею, теперь я пробую вязать.       Активно участвуя в социальной жизни, размещая сториз и посты, я неотвратимо получаю обратную связь как в виде лайков и смайликов, так и такой невообразимой доли хейта, от которой сворачиваются уши, а точнее — слипаются глаза.       Главный довод — предательница. Бросила тренера, с которым была 11 лет. Не подарила букет, позавидовала Алине…суть на всех сайта и социальных сетях одна, ничего нового не появляется. Я молчу и не комментирую происходящее. Только вот никто на знает, что я и без того чувствую себя предательницей. Имела ли я право оставить человека, который мне дорог и который, возможно, нуждается во мне? Я задаюсь этим вопросом постоянно, понимая, в глубине души, что имела — ведь спасение утопающего — дело рук самого утопающего. Но тяжесть разлуки, некрасивый уход и отпечатавшаяся болью последняя встреча словно делают мои прыжки тяжелее, взгляд грустнее, а улыбку искренней лишь перед камерами.

***

      Ко мне прилетают вести из России. Порой в виде тех же постов в инстаграмме, а иногда и личных сообщений. Созваниваться ни с кем из девочек не выходит, слишком разное время, зато голосовые сообщения доходят исправно. Голос делает нас намного ближе. Несмотря на необходимость жить дальше и произошедшие перемены, я радуюсь этим приветам, лишним смайликам, звонкам — менее частым, но более значимым.       О новых программах пишут сами девочки. О правилах игры на новой сети приходят официальные письма от федерации. Вести об Этери Георгиевне я слышу от Ларисы Евгеньевны. Она рисует происходящее так красочно, что у меня перед глазами одна за одной проносятся картинки.       — Эту тварь уже давно пора прибить, — кричит Илья, размахивая руками.       — Да пошел ты, кому ты нужен, я тебя самого прибью, — огрызается Этери Георгиевна.       — А ну-ка повтори, что сказала!       — Пошел отсюда вон, прочь из моей жизни!       — Я никуда не уйду, — Илья свирепеет и медленно склоняется над сидящей на диване Этери Георигевной, занося руку для удара.       Она успевает поднять руку, отвечая. Он лишь стукает ее плечу, а потом отлетает назад от мощного удара ногой. Илья падает навзничь, а за ним следом с шумом летит телевизор.       Другие истории не менее эмоциональны, но еще более отвратительны.       Илья полуголый стоит на балконе. В одной руке у него сигарета, в другой — бутылка водки. Он пьет прямо из горла, промазывая и проливая мимо рта прямо на тело.       — Хватит, Илья, уйди! Не позорься, — Этери Георигевна пытается оттащить его от балкона.       — Пошла прочь, — Илья отмахивается от нее, толкает. — Чего ты такая злая? Да просто мне не даешь!       — Заткнись! — шипит Этери Георгиевна.       Илья же не обращает внимание, раскачивается и заливается во все горло. Его голос разносится по всему кварталу. Бабушки во дворах прислушиваются, замирают, ловя каждое слово. Только дети продолжают играть во дворах.       — Она злая такая, потому что ее никто не трахает! — кричит Илья, — Она мне не дает! Да мне и надо! Эта великая тренерша даже сосать не умеет!..       — И она говорит, я так больше не могу, Лора, — рассказывает дальше Лариса Евгеньевна. — Плачет, видно, как она устала…       — Может, выгонит? — робко спрашиваю я.       — Очень сомневаюсь…она все также терпит, что он не работает, что он пьет, ее оскорбляет и унижает. Она сама себе противоречит.       — Но разве можно такое терпеть? — я искренне недоумеваю, в моем голосе все еще боль.       — Как видишь. Хотя я бы такое уже давно…злой, пьющий…       — Да сразу было видно, — я невольно вспоминаю наше знакомство. — Я сразу поняла, что это конец, когда его увидела.       — К сожалению, но я не верю, Жень, — качает головой Лариса Евгеньевна. — Он ее позорит, такое говорит…       — Как можно так про любимую женщину, как он ее называет?       — Да не любовь это. Общая слабость и зависимость.       И как бы я не была далеко, я не перестаю думать об этом.