Другая сторона

      Выхожу из Крикет Клаба, крепче ныряя в теплоту мягкого розового шарфа, поеживаясь от пронизывающего мартовского ветра, почти московского. В ближайшей кофейне беру латте на миндальном молоке, чтобы греть о стакан руки по пути домой. Идти мне недолго, но так гораздо уютнее. Пока иду, ловлю лицом пробивающиеся через серое небо лучи уже весеннего солнца. Оно борется за свое право властвовать на земле, согревая всех и каждого, пробуждая всю зелень вокруг и заставляя уставших от зимы людей улыбаться и нежиться в его лучах. Примерно то же самое предстоит скоро и мне. Отстояв свое право выступать в Японии, мне надо там бороться со всем, что вокруг, а главное — собой, своей еще не совсем найденной уверенностью. Став более открытой с людьми, я совсем перестала улыбаться после прокатов. Разве что на Финале Кубка России я позволила себе улыбку, до этого была одна сплошная борьба, буквально уничтожающая меня.       Добегаю до дома, выкидываю стаканчик в мусорку, благодаря его за согретые пальцы в тонковатых перчатках. Поднявшись в квартиру, с облегчением снимаю пуховик, скидываю рюкзак в угол. Разувшись, разбираю вещи, закидываю стирку и захожу на кухню выпить чая. Мамы нет, сегодня она ушла к подруге. Закипятив чайник, наливаю чай, и двигаюсь к себе в комнату, попутно включая свет во всех квартире, создавая уют. Мама за это всегда ругается на меня, а мне так теплее и уютнее.       Забираюсь с ногами на кровать и включаю ноутбук. Чашка стоит рядом, пока еще обжигая губы. Компьютер включается, а я машинально пролистываю сообщения в телефоне, почему-то считая какими заканчивается переписка с людьми чаще — их или моими. С Габи — много Габи. С Катей — много Кати. Она вся в семейных отношениях и хочет этим делиться, но разница в часах не дает нам общаться не иначе как в асинхронном режиме. Вот и сейчас — куча новых голосовых, надо бы прослушать, а то обидится. Брайн — мое сообщение, что задерживаюсь в зале. С мамой — мама желает хорошего вечера. Дальше много-много даже неоткрытых чатов — последние пару дней не было времени. Листаю, листаю, мои сообщения Этери Георгиевне. Последнее — с Днем Рождения.       Наконец компьютер включается и я открываю фикбук. Чай тоже остыл, а в кармане домашнего худи есть орешки. Закидываю один в рот, чувствуя приятный терпкий вкус кешью, и открываю сообщения.       Дитя Марта. Одно новое сообщение.       «Это очень грустно. Тогда просто остается действительно жить будто каждая встреча последняя. И чтобы не было мучительно горько, когда так станет. Помнишь, как в программе Жени. Ты никогда не знаешь, когда прощаешься навсегда. Но просто это делает нас людьми. Держись. И помни, что ты можешь всегда мне написать»       Я просто однажды пишу ей, не в силах ожидать выхода новой главы. Ведь в ее главах столько всего, что было у нас с Этери Георгиевной до. Только она не знает, кто я.       «Добрый день. Я очень рада, что вам понравилось. Продолжение будет. Пока я в отпуске, поэтому с телефона писать не получается. Но это не конец:) спасибо за беспокойство».       Наверное, именно после «Нежности в знаке бесконечность» и я понимаю, насколько сильно я скучаю по этой самой нежности.       «Это все являлось чем-то большим. Для такого чувства будто бы еще не придумали верного слова. Спустя время оно наконец обрело звучание. Это была нежность».       «Нежность в знаке бесконечность» пишет Дитя Марта и лучше не сказать о том чувстве и о том времени, когда все было легко и правильно, таким естесственным, главное — вечным и непоколебимым. Казалось.       «Я очень надеюсь, что вы напишите свою историю. Для себя. Пусть и в стол, но просто начните. Это очень важно. Если вдруг начнёте писать, то я с радостью буду первым читателем. Не обязательно писать так, как вам предоставляется в идеале. То, что вы начнёте, это уже полдела. Подумайте об этом и просто начните. Это как признание для себя. И очень хорошая переработка прошлого. Я понимаю, о чем говорю. Поэтому верю, что у вас все получится».       Именно в тот момент я понимаю, как мне действительно надо сказать обо всем, что у меня накопилось внутри. Сказать всему миру, рассказать свою историю, не боясь правды, не для всех, но все же желая быть понятой, услышанной и принятой.       Я у Этери Георгиевны дома, на небольшом столике стоят чашки, моя — красивая на фарфоровом блюдце.       — Этери Георгиевна, а что-нибудь вкусненькое будет? — подмигиваю я ей.       По телевизору идет передача про животных. На экране большой медведь, наверное, Гризли, с удовольствием грызет большую шишку.       — А кто сегодня попадал со всех каскадов? — в глазах Этери Георгиевны играют чертики.       — Кто? Не знаю, не видела.       — Конечно, не видела, ты же в кляре всю тренировку вертелась.       — Ну Этери Георгиевна! Даже медведь шишку грызет!       — Шишку — дам, — Этери Георгиевна тянется ко столу и достает из ящика настоящую шишку, которая пахнет лесом. — Держи, это тебе, Медвежонок, закусывай шишкой чай и не завидуй Гризли. И завтра сделай наконец этот риттбергер. А то потом у меня только лапу сосать будешь.       Сейчас вспомнив это, я улыбаюсь. Взгляд пробегает по аватарке с шишкой и ником «Шишкинс». Двигаю курсором и нажимаю на ссылки. Фанфики. Мои фанфики. Добавить часть.       Воскрешаю в памяти то, насколько можно быть счастливой. Убеждаю себя, что это действительно было и было со мной. Зависаю над клавиатурой. Чай совсем остыл. Сохранить.       Новое сообщение.       «Обнимаю. Сил и любви тебе. А ещё прощения и умения отпустить. Я верю, что все получится».       И я тоже хочу верить, что все получится. И что, это правда, что все, что после нас останется — это любовь.