Другая сторона

      Оставшиеся несколько дней я заезжаю к Этери Георгиевне каждый вечер после всех оставшихся дел. Каждый день она пускает меня, встречая обессиленным клубком на диване. Я не знаю, откуда она берет алкоголь, потому что уверена, что из дома она не выходит. Сейчас как раз отпуск, бумажную волокиту взял на себя Дудаков. Мои пальцы немного дрожали, когда я искала его номер в телефонной книжке.       — Сергей Викторович, — выдыхаю, не зная, как он отзовется, тем более, что его нет в городе. — Это Женя.       — Привет, Женя, — слышу в интонации улыбку и теперь могу быть смелее. — Богатой не будешь, узнал.       — Извините, что отвлекаю… Этери Георгиевне нужна помощь будет, сможете подстраховать?       — Рассказывай, все сделаю. — Сергей Викторович как всегда переключается в кратчайшие сроки. — Через пару дней возвращаюсь.       После того, как этот вопрос был улажен — стало легче. Я написала Алине, что Этери Георгиевна болеет, но скоро появится на работе.       Квартира все еще напоминала поле брани. Место, что так долго было моим домом, которое было наполнено всегда вкусными запахами, светом и теплом, согревая меня в любые бури, теперь отчетливо...умирало, как и его хозяйка. Тут отчетливо слышались крик, ругань. Воняло гнилью, резко и тошнотворно. Осколки напоминали о раскиданных бутылках. Пока Этери Георгиевна спит, я начинаю все это убирать.       Я выкидываю крупные осколки, и складываю бутылки в отдельный пакет. Туда же летит еда из холодильника, со стола, объедки с пола, которые уже покрылись плесенью. Немного складываю вещи, чтобы не валялись на полу.       Хочу загрузить посудомоечную машину, но я не уверена, что остатки старой прилипшей пищи будут ей по зубам. Около часа вымываю всю посуду.       — Женя, не надо! — периодически зовет Этери Георгиевна, пока я на кухне мою и убираю приборы. — Я потом сама! — я игнорирую крики. — Лучше посиди со мной. Женя! — настойчиво продолжает звать, заставляя меня нервничать.       Я возвращаюсь к ней и убеждаю, что скоро вернусь, сама же заканчиваю дела на кухне.       Потом достаю пылесос и прохожусь по квартире. Этери Георгиевна уже так крепко спит, что даже не слышит. Ровно как и не слышит звонки телефона. Я кидаю взор на экран — там с десяток пропущенных от Ильи. Я только надеюсь, что он больше никогда не появиться здесь.       Закончив, я укрываю Этери Георгиевну пледом. Она так и не просыпается, а к вечеру задул прохладный ветер. Ухожу, закрыв за собой дверь.       — Ты где была, Жень? — встречает меня вопросом мама.       — Я…мы помирились с Этери Георгиевной вроде как, — все же признание вырывается у меня помимо моей воли, и я, не акцентируя внимания на деталях, рассказываю о том, что произошло.       — Вроде умная женщина, — качает головой мама. — Лишь бы у нее хватило рассудка не пускать его обратно.       И я тоже на это надеюсь       На следующий день все повторяется. Я игнорирую просьбы Этери Георгиевны закончить, потому что спустя время она вновь засыпает, спиртное в ее теле действует лучше любого снотворного. Я заканчиваю с уборкой, выношу несколько крупных пакетов с мусором. Завтра мне улетать рано утром в Канаду, поэтому я привезла немного еды. К той, что была раньше — Этери Георгиевна не притронулась.       Я придвигаю к дивану, на котором все это время зализывает физические и душевные раны женщина, небольшой столик. Аккуратно ставлю там в одноразовой посуде бульон, салат, блинчики. Кладу салфетки, пачку аспирина, таблетки валерьянки.       Смотрю на спящую Этери Георгиевну. От моего взгляда не ускользает ничего, я вычленяю все изменения, которые с ней произошли, и это отзывается внутри меня невыносимой болью. Синяки на лице понемногу желтеют. Мне кажется, за это время она постарела лет на десять. Обычно нежная кожа сморщилась, привычно пушистые золотые локоны теперь зализаны и спрятаны в хвостик. На лице след потрясения, горечи и беспокойства. Даже под закрытыми глазами я словно вижу ее испуганный блуждающий взгляд, веки подрагивают, свидетельствуя о том, что сон не приносит должного успокоения.       — Этери Георгиевна, — аккуратно касаюсь руки, стараясь мягко пробудить женщину. — Мне надо уезжать…       Этери Георгиевна открывает глаза и смотрит на меня. Она растеряна, но обещает собраться.       — Мне надо зализать раны, Женя…все будет хорошо.       — Не принимайте его обратно, пожалуйста, — смотрю в глаза и не могу отделаться от скапливающихся в уголках глаз слез. — Пожалуйста, Этери Георгиевна, пусть это будет не зря.       — Жень, я разберусь, мне просто надо зализать раны, — устало шепчет Этери Георгиевна, мягко целуя мою ладонь.       — Зализывайте. Я буду рядом, — крепко сжимаю запястье и на выдохе прошу о том, чего так страшусь. — И не пейте, пожалуйста.       — Тьфу, ты дура!       — Не дура…— голос дрожит. — Пожалуйста.       — Женя…       — Этери Георгиевна, пусть все будет не зря.       — Я разберусь, — Этери Георгиевна морщится, приподнимаясь на подушках. — Не волнуйся.       — Просто…ради всего, что было. Вы достойны самого лучшего.       — Все будет хорошо. Уходи…       — Этери Георгиевна! — слезы уже текут.       — Уходи, Женя, ты сделала все, что могла. Спасибо тебе. Я не забуду, — теперь и в ее глазах стоят слезы, а голос выдает страхи и признания, в которых она не может сознаться даже самой себе.       И я не забуду. Я обещаю себе не забыть. Еду в лифте и глотаю слезы, которыфе душат, которые лишают кислорода. Вспоминаю побитое тело, потерянный заплывший взгляд, бессвязные фразы и обещания, в которые мне так хочется верить. Все было не зря. И я действительно сделала все, что могла. Просто потому что не могла иначе. Только все же для кого это было — для нее или для меня?