Другая сторона

      После всего, что произошло в Москве на открытых прокатах, вернее, вне их, все изменилось. Наконец состоялось перерождение Жени Медведевой. Вся тяжесть прошлого окончательно отступила, уступив место светлым ожиданиям и вдохновению.       Тренировки — неотъемлемая часть моей жизни, как и жизни любого другого фигуриста. Ровно как и соревнования, шоу и туры, допинг-контроль, интервью и вопросы журналистов — глупые и бестактные и порой чрезмерно любопытствующие, обсуждения в интернете, хейт и любовь фан-клубов. Фигурное катание — это моя жизнь, но параллельная реальность для многих других людей. Если они к ней только прикасаются, то я же в ней живу. И поэтому так важно быть в гармонии с собой, чтобы не просто существовать, но жить и развиваться, не позволяя негативным эмоциям и внешним факторам-раздражителям оказывать влияние, вызывая саморазрушение.       Я очень долгое время выходила на лед как на поле боя. Если не было здоровой спортивной злости, я ее в себе вызывала. Хотя после переезда в Канаду злости во мне было слишком много, и ее сила порой затмевала все остальное, мешая мне делать то, что я умею и могу.       — Мягче, Дженни, мягче колени, приземляйся не так жестко! — Трейси наблюдает за прокатом короткой программы и поправляет технику прыжков, — Так не выйдет, тебе не 15, вспоминай, о чем мы говорили.       Я так привыкла на автомате повторять все раз за разом, до автоматизма, что иногда этот режим включается во мне бессознательно, если я теряю контроль. Мягче, мягче…теперь будет мягче, я уверена. Ведь сжатый комок искрящихся нервов наконец распутался и распался на множество легких воздушных нитей, по которым льются мои тепло и любовь всем близким, кто рядом со мной был и есть.       Наверное, это основная причина синусоиды моих прокатов: одни проходят успешно, вселяя уверенность, другие заканчиваются катастрофическим фиаско, несмотря на первые места. Просто даже когда ты переходишь в новое состояние, ты не всегда всецело готов к этим переменам. И если Канаду и КрикетКлаб, ребят вокруг, моих Трейси и Брайна я уже приняла, то отсутствие злости, новое тело, и все же да — другие лица у бортика на соревнованиях порой срабатывают неявным триггером моих поражений. Я анализирую и понимаю это, но пока мне нужно время.       Главное, что я счастлива. Я работаю как никогда и уверенно двигаюсь вперед, чего бы это не стоило.       Брайн доволен. Он хлопает после каждого проката и не может удержаться от интервью, в котором говорит о том, какая у меня прекрасная форма, лучшая за карьеру и мои программы — то, чего я так хотела, особенные в моей карьере.       Я его не виню. Я видела слезы и растерянность, боль за меня. Он имеет право. Хотя, Этери Георгиевна всегда оставалась тренером с железными нервами, пряча в себе человека. Мне порой этого так не хватает. Жесткого тренера и нежной женщины…вот такой странной коллаборации.       На Skate Canada я уверена как никогда. Даже несмотря на присутствие Саши, я не думаю о том, что первое место не может мне достаться. Я хочу побеждать себя и кататься так, чтобы за это не было стыдно. И чтобы Этери Георгиевна мной гордилась. И вообще, чтобы все было не зря.       Я провожу отличные тренировки, Брайн дает напутствующие слова и отпускает отдохнуть, оставаясь с Юдзуру, которому также предстоит здесь выступить.       Я остаюсь в номере одна. Хочется услышать голос Этери Георгиевны. Она в Москве, в Канаду прилетел Дудаков. Разница во времени вынуждает меня дождаться, когда в Москве будет вечер. Скидываю фото мамы-медведицы и маленького медвежонка.       Набираю номер и жду ответа. Упорно пытаюсь дозвониться и наконец, уже с третьей попытки, телефон снимают.       — Алло? — неуверенно спрашиваю в молчание в трубке.       Ответом мне тишина и какие-то непонятные звуки. Я смотрю на экран — вызов идет. Сбрасываю и набираю еще раз.       — Этери Георгиевна?       И то, что я слышу, буквально выбивает землю из-под ног. Потому что я слышу голос Ильи, его нечленораздельную мямлющую речь.       Сглатываю и прислушиваюсь.       — Это Женя, — слабо говорит слабо ворочающимся языком Этери Георгиевна, — я не хочу ее слышать…       Наверное, за этим должен был последовать сброс звонка, но телефон просто куда-то падает, а я в оцепенении не могу пошевелиться, слушая, что происходит на другой стороне провода.       — Не хочу, — слабый голос Этери Георгиевны.       — Пей, пей, кися…- бормочет Илья. — Ну что ты, — добавляет после паузы. — Все на себя опять пролила.       Я забываю как дышать, но остается только тишина. Я отбрасываю телефон подальше и зажмуриваюсь, как от удара. Но это и был удар, в самое сердце.       Все не закончилось. После всего, после всех обещаний…он снова там. Все повторяется. Все было зря. Силы меня покидают, и я начинаю плакать. Я так долго не плакала, пребывая в светлом радостном настроении, что почти забыла как это. И вот снова.       Ублюдок, который разрушил ваш дом, — начинаю набирать сообщение, едва различая буквы на экране, — вас избил и унизил, обоссал вашу дверь — рядом. Вы говори, что у вас есть чувство достоинства. Видимо, нет. Я догадывалась, но надеялась, что этой мрази больше не будет. Я услышала, что этот пьяный мудак снова у вас. — мои слова наполняются все большей злобой и ненавистью, а еще — разрывающей все внутри болью. — Вы меня обманули снова и предали мою любовь. А этой твари желаю гнить в аду, Бог его покарает.       Прочитать. Отправить. Выбросить все.       Неудивительно, что на соревнованиях я полностью разваливаю короткую программу и едва нахожу силы подняться.       — Я не знаю, что сказать, — Брайн обескуражен и растерян, а я прохожу мимо злясь на себя, что позволила личному взять надо мной власть.       На произвольную я собираюсь каким-то чудом. Я заставляю себя забыть и отпустить, но еще лучше помогает направить свою злость в другое русло — обратить ее в спортивную. Получается. Результаты короткой программы не позволяют мне подняться выше пятого места, но зато теперь в Москве можно будет катать наотмашь.       Этери Георгиевна позже размещает пост о сашиной победе. Она читает мое сообщение, набирая меня несколько раз. Я едва сдерживаюсь, чтобы не добавить ее в черный список. Каждый звук и каждое упоминание о ней режет по-живому. Нежность и тепло как самые хрупкие вещи разрушились в одно мгновение и чтобы не разрушиться самой, я замуровываю их остатки в кокон несбывшихся надежд, прячу его под семью замками и самой крепкой крепостной стеной.       «Откликнись, пожалуйста».       Кусаю губы почти в кровь и смахиваю сообщение. А еще дергаю плечами, стряхивая с себя все это.       Сначала не хочу ни с кем этим делиться, а потом рассказываю. Ларисе, Ирине, Дитя Марта, даже немного — маме. Их слова придают мне сил и не дают упасть.       Потому что хватит уже падать.

***

      На Кубок Ростелеком я приезжаю немного заранее. Москва встречает промозглым воздухом и туманом. Еду в машине и протираю запотевшее окно. Почему-то хочется нарисовать на нем сердечко, что я и делаю. Не пронзаю его стрелой, а рисую улыбку и большие глаза. Хватит уже пронзенных сердец.       Прошло немного времени, и я потратила все силы на восстановление, на признание того, что пора отпускать, что я сделала все, что могла. Я ставлю новый показательный, отвлекаясь и пробуждая в нем новую себя. Мне слишком надоело было быть ранимой и слабой Женей Медведевой. Многие не считают этой слабостью, благословляя способность любить. Наверное, они никогда не любили или забыла как это. Ведь это редко бывает по-настоящему хорошо, а если и бывает — то слишком коротко и мимолетно.       Сегодня был перелет, и у меня нет сил тренироваться.       — Мам, я пойду прогуляюсь!       — Уже поздно, Жень, ты уверена? — мама провожает меня, пока я зашнуровываюсь.       — Да, не могу быть в четырех стенах, я на часик и вернусь.       Вызываю такси и прошу его отвезти его по адресу Этери Георгиевны. Несмотря на теперь мое игнорирование и какое-то новое состояние безразличия, я вынуждена признать — так быстро ничего не меняется. Ноги сами ведут меня туда, сердце направляет, и мне остается только слушаться. Что я хочу увидеть, что ожидаю, чего боюсь? Мне надо расставить какие-то точки над i. Для себя.       Подхожу к дому, плотнее накидывая капюшон, чтобы меня не узнали. Прохожу мимо подъезда, словно невзначай поднимая голову наверх. Свет горит — наверное, Этери Георгиевна дома, хотя машины ее я не вижу.       Мне так хочется узнать, что я ошиблась, что тот случай был действительно случайностью и ничего не значит. Я огибаю дом с другой стороны и прохожу еще раз по кругу, снова замирая на расстоянии, поднимая взгляд к знакомому окну.       И тут внутри все вновь опадает. Я вижу силуэт мужчины. Он все ближе, и вот уже в окно выглядывает знакомое лицо, подносит сигарету и делает затяжку.       Я бегу. Бегу куда глаза глядят — лишь бы подальше. Деревья, машины, прохожие — все проносится мимо. Кто-то окликивает, ругается, но я не слышу. Дальше, дальше, дальше навсегда.       — Убедилась, Женя? Чего ты хотела, дура? — спрашиваю себя. — Дууууууура!       Я так долго оставляла надежду, а теперь она оставила меня.