Take it easy

Имя мне дал папа. Мама рожала тяжело: я оказалась слишком для неё крупной. Папа чувствовал свою вину, и пока мама оставалась в больнице, взялся за всё, связанное легализацией новорождённой меня в новом большом мире. Поэтому зовут меня не Мэри-Джейн, как планировала мама, а Израиль. Израиль Томпсон. Папа честно сделал это не специально. Просто оформлял документы он в компании своих лучших друзей, которые, как и полагается лучшим друзьям, не могли оставить его одного в такой важный момент. Один из них, автослесарь, для бодрости напевал «Шалом, Израэль», строку из популярной некогда группы, достаточно яркой, чтобы их мелодии намертво приклеивались к языку. Другой, историк, рассуждал о древности и красоте языка, и вообще, как звучит, «Израиль», с ударением на -иль! А третий, балагур без проблем и постоянной работы, по-итальянски целовал кончики пальцев, и твердил о том, какие же там сногсшибательные женщины, словно хоть раз выезжал за пределы города, где мне не повезло родиться. Я рада за них, но имя-то они оформили на меня. В школе я отучилась нормально. Точнее, настолько нормально, насколько это возможно, если у тебя целая страна вместо имени. Иногда я думаю, а если бы меня назвали так, как хотела мама, то насколько реже меня бы спрашивали, знакома ли я с Питером Паркером, чем о сроках возвращения на историческую родину? Но на отца я зла не держала. Он был большой и добрый. Я помню его руки, поднимающие меня к высокому-превысокому потолку: пол внезапно становился очень далёким, словно перестающим существовать, зато потолок приближался слишком быстро и резко, и когда однажды мне не удалось с ним разминуться, мама запретила папе поднимать меня на руки в доме. Но во дворе это было ещё интереснее. Трава и небо менялись местами так часто, что я не всегда понимала, куда встанут мои ноги, когда он, наконец, перестанет кружиться со мной на вытянутых вверх руках: на облако или газон у порога. Иногда хотелось, чтобы на облако. А если к тому времени я успевала проголодаться, то на газон, поближе к маме и кухне. А потом нашу машину угнали, аккурат в тот момент, когда мама унесла в дом покупки, а папа обходил нашу огромную машину, чтобы взять на руки меня, пристёгнутую к детскому креслу на переднем сидении. Папа всегда ездил сзади, сидя за мамой, и в этот раз выбирался не дольше обычного. Открыть дверцу, выставить ногу, голова-плечо, вторая нога, распрямиться, закрыть свою дверцу, обойти машину, открыть мою. И тут произошло то самое, что перевернуло мою жизнь. Какой-то наглый вор прыгнул на водительское место, повернул оставленные в замке зажигания ключи и газанул раньше, чем я успела сказать «агу». Помню только, как всё затряслось перед глазами, словно папа начал кружить меня слишком уж сильно, да ещё раздражал запах страха с соседнего сидения, когда угонщик внезапно для себя оказался ещё и похитителем детей. Следом за машиной бежал отец, молча, огромными скачками, безмолвный и неотвратимый. Мне жаль, что я знаю это только со слов матери, но мой похититель впечатлился и запаниковал, свернув с ровного асфальта, где отец рано или поздно отстал бы, сколько бы медалей за спринт ни висело в его шкафу, и вывернул в переулок, брусчатку которого местные бомжи давно растащили по камню. Вот тут всё и начало прыгать, мужик рядом потел от страха, а я орала, всей душой выражая своё неодобрение происходящему. В отчетах полиции сказано, что папа догнал машину и схватился за запаску на багажнике, но человеческих сил для остановки бешено мчащейся машины мало, и его потащило следом за нами. Похититель старался сбросить его, оставляя на остатках брусчатки черные следы от внезапных поворотов, торможений и наоборот, а я продолжала орать, не замечая, что произвожу своим горлом лишь надсаженную тишину. Потом машину тряхнуло сильнее, чем до этого, и мы остановились. Я беззвучно икнула и открыла глаза. За время всех поворотов папа всё-таки оказался впереди, а теперь лежал на капоте и тянул по мне руки, но дотянуться не мог — машина вбила его спину в дерево, но отцовские глаза смотрели прямо на меня. Я не могла понять, что он хочет мне сказать. Думаю, случись это сейчас, я бы не поняла тоже. Но похититель, мне кажется, более чем понял. Потому что с начала аварии он монотонно визжал на одной ноте, а затем встретился взглядом с отцом и умер. В том же отчете потом напишут, что ему защемило ногу педалями, сломав кость, а умер он от разрыва сердца. Правда, папа умер раньше. А я нет. Не сказать, чтобы я об этом жалела — всё же выражение папиных глаз чему-то меня научило, но разговаривать после этого я начала только через семь лет, а машин боюсь до сих пор. Точнее, тех, что едут со мной внутри. Накопленных денег и страховки папиной жизни хватило на то, чтобы безбедно переехать в другой город, а его известности, чтобы продать дом за нормальные деньги, несмотря на срочность отъезда. Жалко только, что свой последний забег он сделал навстречу смерти, а не от неё. Но взрослые — эгоисты. Для них умереть самим проще, чем потом мучиться, что ты выжил вместо своего ребенка. Но тут моему отцу упрекнуть себя не в чем. А в другом городе у меня не было знаменитого папы, и маме пришлось заняться бизнесом. Она вложила деньги в единственное, что было ей не совсем чуждо: купила автосервис. Сама она в машинах не разбиралась, а в управлении — вполне. Её не раздражали перемазанные машинным маслом мужчины, и за папу она вышла потому, что тот быстрее сделал ей предложение, чем его друг, будущий автослесарь. Папа вообще был очень быстрый. В своем новом сервисе мама выдрессировала мастера (бывшего хозяина мастерской), наладила работу, наняла пару рукастых парней и благополучно забыла о них, получая ежемесячные чеки. Если рабочие пытались зарываться, мама мгновенно о них вспоминала, состав слесарей частично менялся, в головах оставшихся производился переворот с «хочу» на «надо», и всё возвращалось в привычную колею маминого удобства. Уже через несколько лет денежные утаивания и попытки саботажа сошли на нет, и все принялись богатеть в меру своих способностей. А я часами сидела в мастерской, ворочая в ручонках очередную деталь очередной машины, и слушая музыкальную ругань мастера, или байки шоферской жизни, что не сильно отличалось ни по смыслу, ни по звучанию. Сам переезд я не помню. Когда меня сажали в машину, я сажала горло. Крика не получалось, но распахнутый в нём рот ни с чем не перепутаешь, особенно, когда лицо сначала краснеет, а потом синеет от недостатка воздуха. Кажется, папиным друзьям пришлось сколотить для меня платформу, посадить меня на неё сверху и катить до вокзала. Потом мама обзавелась неплохим прицепчиком, который послушно тащился за машиной с притихшей на нём любопытной мной, намертво привязанной, чтобы не вздумала перевалиться через бортик. Слава богу, с велосипедом у меня травмирующих ассоциаций не было, так что ездить на нём я научилась очень рано. И в школу пошла как все, тут моя мама смогла всех переупрямить. Обычная школа с обычными детьми. И я, немая девчонка по имени Израиль, да ещё с пачкой наличных в кармане, так как мама маниакально считала, что ребенок лучше осознаёт реальность, имея на руках живые деньги. Да и поесть есть на что, что, наверное, главное. Я была, мягко сказать, стройной. А попросту — скелетом. Сколько бы мама не впихивала в меня еды, круглее я не становилась. Поэтому перед выходом мне всегда выдавалась эта самая пресловутая пачка денег, чтобы ребенок мог купить себе какой-нибудь фастфуд в любом количестве. Я как-то зашла в дорогой ресторан в центре города и заглянула в меню. В общем, денег мне бы хватило на их полноценный обед. Страшно представить, сколько гамбургеров и хотдогов по мнению мамы было бы для меня достаточным. Но я честно их ела практически всегда. Так что немая, тощая, вечно жующая Израиль с пачкой денег. Когда я однажды вернулась без булки и всего с несколькими купюрами, которые четверо школьных хулиганов так и не смогли выдернуть из моих рук, мама рассердилась и отдала меня на курсы самообороны. Думаю, они взяли бы меня даже без моей злющей мамы рядом, хватило бы и еженедельной платы за занятия. Но папа испугал человека до смерти всего один раз, а мама могла бы делать это ежедневно. В итоге, когда я достигла подросткового возраста, то вместо того, чтобы, как все, причинять проблемы, я причиняла боль. Себе и другим. Потому что при одинаковой оплате со мной занимались больше и качественнее, чем с остальными детьми, так как мама могла прийти в любой момент и потребовать спарринга с мальчиком, который занимается на несколько лет дольше, и если он задевал меня хотя бы по носу, то глаза её становились очень узкими и очень острыми. Поэтому, чтобы её не расстраивать, я и сама занималась больше остальных. Но этого было бы недостаточно, если бы не соседский мальчишка. Ну, соседский он потому, что жил в заброшенном доме по соседству с нашей улицей. Он был ничей, и очень этим гордился. А ещё он был борцом за права женщин и считал, что джентльменство в их отношении есть дискриминация, а потому недопустимо. Более того, оповещать их о нападении тоже джентльменство, а драться вполсилы, так и вообще оскорбление. А побежденная женщина тем более не достойна жалости, а потому у неё вполне можно отобрать всё, что угодно, но лучше всего деньги. Но это всё я потом узнала. Первый раз он свалился на меня с дерева, когда я всего несколько месяцев ходила на занятия, и укусил за ухо раньше, чем я поняла, что происходит. Я упала на бок, перекатилась на спину и саданула локтём куда-то туда, где что-то сопело, а потом сделала ноги. Другой дороги не было, и на следующий день шла там уже осторожнее. Но и он тоже сменил тактику. Так что все удары, что я проходила на занятиях по самообороне, я отрабатывала в драке с ним. А ещё через несколько месяцев я не убежала, а прижала его к земле, выворачивая руку и давя на спину. Он боролся, словно имел в запасе сто жизней, и когда я была готова его отпустить, чтобы маме не пришлось платить за похороны, он звонко шлёпнул свободной ладонью по земле. Я ослабила захват, он шустро отпрыгнул, забрался на дерево и долго смотрел на меня сверху вниз, а я, задрав голову, столько же времени смотрела на него снизу вверх. Должна сказать, такая расстановка для меня была уже тогда достаточно редкой. А потом он улыбнулся и напомнил чеширского кота, легко превратив меня в Алису. — Пф, — пренебрежительно сказал он сверху. — А ты неплоха. Завтра снова подерёмся. Если победишь, буду с тобой дружить, поняла? А я пожала плечами и ответила: — Ладно. Ответила, словно ничего не запирало моё горло все эти годы. А мальчишка снова фыркнул и исчез в ветвях, совершенно не догадываясь о том, что только что сделал. Я же готова была драться с ним хоть всю жизнь напролёт только за то, чтобы так же легко говорить «ладно», когда захочу. С этого дня я, наконец, стала нормальной. Деньги у меня отнимать давно никто не рисковал, разговаривать я научилась, а что Израиль, так все уже привыкли. Во всяком случае, при мне вопросов о моей национальности больше никто не поднимал. А мальчишку на следующий день я побила. Теперь, когда я не боялась, сделать это было легче, чем во все предыдущие дни. Когда он поднялся, потирая бок и в очередной раз вывернутую руку, то протянул мне здоровую и серьёзно представился: — Боб. Роберт, то есть. Роберт Фергюсон. Я пожала её в ответ и, сглотнув, тоже назвала своё имя. Он хмыкнул с уже привычной интонацией: — Как страна, что ли? Я слышал, там женщины в обязательном порядке в армии служат, нам бы так. А то только сидят, как куры с колясками, и чхают на свои права. Но Израиль — это слишком длинно, ты не против, если я буду называть тебя Изи? С тех пор для всего мира я стала «будь Изи», «сделай это Изи», а то и вообще, «тейк ит Изи»: «девочка-расслабься». А всё потому, что, посетив его «дом», я расчихалась от сырости, пыли и холода и, не слушая возражений, схватила за руку и приволокла в нашу мастерскую. И когда выслушала всё, что он думает о капиталистах, собственниках и отдельно взятых дурах с замашками филантропов по отношению к свободным людям, затрамбовала в шины на нижней полке и приказала заткнуться, так как жизнь в гараже не слишком отличается от жизни на той помойке, откуда я его забрала, разве что рядом будут серьёзные люди, которые не побоятся совершить насилие над свободной личностью и накормят её, если та окажется совсем уж на пороге своего бренного существования. Сама немного обалдела от сказанного, но с кем поведешься, как известно, сам виноват. И он в отместку всем растрезвонил про Изи. Но в мастерской остался. А через пару дней мастер начал поручать ему несложные работы, чтобы было чем занять руки. Это было здорово — вместе подготавливать шины под заплатки, чистить от масла шестерни и слушать его бесконечный трёп об эмансипации. Иногда мне казалось, что он должен был родиться девочкой, но он всегда с возмущением отвергал подобные предложения, объясняя, что жизнь женщины ещё не настолько легка и комфорта, как жизнь мужчины, и за равные права предстоит ещё бороться и бороться. Спорить с ним было интересно. Наши позиции никогда не сходились, так как я считаю, что девочка должна быть мягкой. Улыбаться, служить опорой, создавать уют, растить детей. Помогать своему мужчине всеми силами, и чем сильнее женщина, тем больше от неё поддержки и тем сильнее становится мужчина. Поэтому мой папа был очень сильный, настолько, что смог голыми руками поймать машину с перепуганной дочерью. Потому что моей маме приходится быть папой и мамой одновременно, самой быть сильной и самой себя поддерживать. А это очень нелегко. Именно поэтому я всегда позволяла Бобу выигрывать. Убедив меня в своей правоте, он словно становился выше и шире в плечах, с гораздо большим энтузиазмом брался за работу, и его характер уже не мешал работникам мастерской любить его. А однажды к нам в гараж пришла мама, критически осмотрела всех присутствующих и велела поставить Боба на довольствие в размере десяти долларов. Тот, естественно, пытался возмутиться факту призрения, но мама выставила на него свой фирменный взгляд и сбрила спесь быстрей опасной бритвы. — Будешь работать — будешь получать. Не будешь работать — заберу и деньги и крышу над головой. — Капиталистка хренова, — удовлетворённо ругнулся мой друг, и теперь уже фыркнула я. Со временем мы сделали пристройку, и у Боба завелась приличная комната, в которой я могла даже попрыгать, не убиваясь головой о потолок. Он оклеил стены постерами с призывами к эмансипации женщин и признал жильё сносным. В школу он не ходил, поэтому к экзаменам его готовила я. А для этого нужно было что-то знать самой. Так что я взялась за учёбу. Первая в линейке по росту на физкультуре, первая в общем рейтинге школы, немногословная любимица учителей и невидимка для всех задир. Впрочем, и не для задир тоже. Так что, в школе мне было вполне нормально. Разве что немного раздражали перешептывания, объясняющие мои успехи, не иначе, чем национальной хитрозадостью. Но вскоре «Изи» распространилось и там, а потому к старшим классам я подошла уже совершенно спокойно. Хотя, хоть убей, не понимаю, чем «сделай это Изи», лучше чем «Израиль Томпсон». Хотя учиться и правда было нетрудно, а дружить я как-то не особо пробовала. Мне вполне хватало гаража, наших парней там и Боба. А тот выбился в мастера. Бывший владелец мастерской ушел на заслуженную пенсию, смазанную весомым выходным пособием, и его место как-то ненавязчиво занял самый молодой из слесарей, не имеющий даже специального образования — Роберт Фергюсон. Правда, после того как рабочие выдвинули его кандидатуру, и уходящий мастер поддержал её, мама тем же безапелляционным тоном, как и при их первой встрече, обязала его закончить подходящий колледж для корочки, а так же курс менеджмента для правильной работы мозга. Но и тут тоже больше для корочки, потому что он умел организовывать работу и расставлять людей почти так же хорошо, как мама. Ну и я с ним пошла за компанию, конечно. Если ему это для галочки, то кто будет писать ему эссе и подсказывать на семинарах? Поставила последний класс в параллель с колледжем, взяла в специальность менеджмент и электронику, так как машины умнеют гораздо быстрее людей, и ничего, нормально прошло. А Боб вырос крепким и широким, совсем не похожим на того злобного тощего мальчишку, который нападал на девочек, желая познакомиться с той, которую сможет уважать. А я, благодаря отцовскому геному, осталась каланчой, выше его ста семидесяти одного сантиметра на целую голову. У меня были длиннее и руки и ноги и шея, так что если надо было перенести что-нибудь от одной стороны мастерской до другой, он традиционно фыркал и говорил, что Изи сделает это легко, просто дотянувшись, не рукой, так зубами. Я не дотягивалась, конечно, но вставала и шла доставать то, что требовалось. Поэтому хотя бы руки и плечевой пояс не служили у меня пособием по анатомии костей. Еда от худобы по-прежнему не помогала, так что я давно бросила фастфуд и переключилась на мясо и овощи, перемежая их с физическими нагрузками. Благо последних в гараже более чем достаточно. Думаю, если бы у нас внезапно пропали все домкраты, то я да ещё какой-нибудь парень покрепче легко бы их заменили. А ещё мне очень нравился Боб. Наверное, ещё с тех пор, как в первый раз заговорил со мной. И когда он начал задумываться о женщинах не только, как об объекте дискриминации, то я оказалась к нему ближе всех. Он зубоскалил и хватал меня за коленки, а я хотела, чтобы он держал меня за руки и протяжно смотрел в глаза. Поэтому била его по рукам и полностью переселилась в джинсы. Однажды он перебрал с парнями, празднуя успешное окончание особо крупного заказа, и усадил меня к себе на колени, а потом схватил за голову и начал пригибать ближе к своим губам. Наклонять было долго, я была трезвая, а его глаза мутными, к тому же от него пахло пивом и кольцами кальмара, и я решила перенести первый поцелуй на более подходящий момент. Разницу в нашем росте он удачно компенсировал физической силой, и если выбрал какое-то направление, сдвинуть его было сложно. Поэтому я оставила на его упёртых руках десять синяков, расшатала нижний левый моляр и, кажется, растрескала коленом какое-то ребро. А, ещё фингал случайно посадила, промахнувшись в первый раз мимо челюсти. Неудачно получилось. А потом он лежал подо мной очаровательным лягушонком под хохот всех присутствующих и трогательно моргал набирающими синеву веками. — Ну ты, мать, даёшь, — сказал он тогда. — Не могла быть чуть более Изи с пьяным остолопом? И больше никогда не пытался меня поцеловать или интимно потрогать. Неуклюжая я по жизни, вот что. Где-то с этого момента моя первая любовь и начала зарастать дружбой. А что оставалось делать? Целовать его самой? Я девочка, а девочки не целуются первыми, хотя, возможно, он бы и не обиделся, этот сторонник полного равноправия полов. Или даже бы предложил мне быть сверху. Пошляк. Бабник. Зубоскал. А где-то через месяц, к концу рабочего дня он притащил в гараж девчонку. Когда она сидела на его коленях, её глаза смотрели прямо в его, а не маячили где-то в неконтролируемой верхотуре, губы улыбались, чуть приоткрытые, манящие, а алюминиевая банка в руке шипела чем-то слабоалкогольным. Они пили из неё по очереди и целовались, а я возилась с механической коробкой передач, и получалось это у меня хуже, чем когда-либо в жизни. А потом в той стороне меня кто-то позвал, и я прошла перед ними, едва не задев бедром красивую кофточку на её плечах. Хочу такую же. Плохо, что на мой рост и ширину плеч подобного не шьют. Боб обычно смеётся, когда я зависаю перед такими вещами в магазине, хлопает по спине и карикатурно-утешительным голосом сообщает, что даже если бы я и нашла свой размер, то выглядело бы это, тут голос становится ещё более ржуще-интригующим, и после паузы он выдаёт: кош-мар-но!.. Мне всё время кажется, что под этим он имеет в виду что-то совсем другое, но не хочет меня обидеть. Ну да, я высоковата для своего идеала внешнего вида, что тут скажешь. А тогда я прошла мимо них и попутно привычно полюбовалась на красоту вблизи: особенно интересно эта кофточка драпировалась на запястьях. Мне такую точно нельзя, даже если бы налезла на меня — все эти драпировки тут же окажутся перепачканными по локоть. А закатывать такую прелесть — тоже не дело. Потом мой взгляд поднялся обратно по рукаву до горловины и случайно скользнул по лицу. Симпатичная, да и прическа красивая. Свой хвост я таскала на затылке долго и старательно, пока тот не утомил меня падать свалявшимся низом в мотор. Так что на голове у меня уже с полгода что-то короткое и непокорно-кучерявое. А ещё бесцветное. Не как у этой девчонки — сияющего медового цвета, а как вода в стеклянной банке — полупрозрачное. Хорошо, что я не родилась где-нибудь в азиатских странах, там бы моя альбиносность могла доставить мне неприятности, здесь же блондинка и блондинка. Хотя иногда приятно представлять себя куклой Барби — длинные ноги, белая голова и широкая улыбка. Я люблю улыбаться. Вот и сейчас, чтобы не разреветься, улыбнулась. Прямо в лицо той, что на коленях у Боба вместо меня. Чтобы тот не подумал, что я обижаюсь, или что-то ещё. Чтобы не почувствовал, что мне больно. Это ведь совсем не забавно, когда больно. А расстраивать его не хотелось. Принеся, что просили, я снова засела за коробку передач. Я буду не я, если не доделаю. Никакая зараза не заставит меня опустить руки. Кажется, эта девчонка подходила ко мне и что-то говорила, но я как раз вошла в нужное настроение, закончила коробку и полезла в яму под одну из тех красавиц, хозяев которой нам удалось получить в наш сервис долгими годами безупречной работы. Так что аккуратность и полный контроль. Не отвлекаться. Работать четко, в постоянном ритме, как метроном. Краем уха я услышала смех Боба, который объяснял подружке, что наша Изи очень бизи, и лучше со мной общаться, когда я буду менее работоупёртая. Что ж, правильно, только вот общаться с ней у меня нет никакого желания. Ладно бы только это. На следующий день он со смаком рассказывал мне, как его Софи классно целуется, что нам надо обязательно вместе куда-нибудь выехать на пикник, так как я ей очень понравилась, и он даже готов самоустраниться ради моего счастья. Хохмач, тоже мне. А эта Софи потом пришла. Дождалась, когда я выйду из мастерской, которая уже давно переросла понятие гаража, но по привычке мы всё равно её так называли, и перегородила мне дорогу, когда я попыталась её не заметить. — Изи… Пришлось остановиться, чтобы не затоптать человека. Стояли мы близко, и София накрыла мою ладонь своей. — Я порвала с Бобом. Правда. Прости, что тебе пришлось смотреть на нас тогда. — Всё в порядке, — слегка опешила я. Неужели Боб сказал ей, что я по нему сохну? Я даже не была уверена, что он вообще об этом догадывался, а он разбалтывает сокровенное направо и налево. — И ещё он сказал, что ты ему тоже очень нравишься. Вот новость, надо же. И прислал свою бывшую кралю сообщить мне об этом? Кажется, глаза у меня стали недобрыми, потому что она отпрянула на шаг, но к первой руке добавила вторую, удерживая меня на месте. — Нет-нет, не в этом смысле! Как друг! Ты ему дорога как друг! А потому он не будет против, если мы с тобой начнём встречаться. Вот тут я замерла. — Встречаться? Мы с тобой? — Да. Ой, прости, я тороплю события, да? Но ты так посмотрела на меня тогда, что я подумала, что… — О. Да, не особо многословно получилось. Что вообще происходит? Очередная шутка моего драгоценного мастера? — Но ты же была с Бобом, — я старалась говорить мягко, чтобы донести до неё всю абсурдность ситуации. Та тоже поняла, что со мной будет непросто. — Верно. Но мы расстались. И ничто не мешает нам с тобой встречаться. — Она даже отпустила мои руки и помахала ладонью между нами, иллюстрируя, что встречаться должны именно указанные персоны. Кошмар. Неужели, это так просто? Сегодня встречаться с парнем, завтра с девушкой. Мне почему-то казалось, что-либо так, либо этак. Да ещё это её уверенное утверждение, что я для Боба только друг, словно я сама об этом не догадываюсь. Бесит. Так что я отвела от себя её руки и отступила на шаг. — Может, для Боба я и друг, но он для меня значит гораздо больше. И если ты смогла бросить его так скоро, то я гораздо менее ветрена. Пусть моё чувство безответно, но это только моё чувство. И переключиться с парня на девушку я не смогу, даже если тебе это кажется таким простым делом. Я передернула плечами и отвернулась. Глупость это всё, большая, возведённая в квадрат глупость. — Гей чёртов! — донеслось до моей спины разозленное, и после дробного стука каблуков вдаль, стало тихо. Гей? Я — гей? Это уже глупость кубическая. И очень обидная. Как меня можно принять за парня, если я девушка? Ох, этот дурацкий английский с его отсутствующими обозначениями пола, если не использовать прямые «он» и «она». Я слышала, есть языки, где окончание рода добавляется к каждому глаголу. Наверное, с точки зрения грамматики жуть полнейшая, но на практике очень помогает в подобных ситуациях, когда у некоторых глаза не видят очевидного. А вот выкатившийся из-под куста Боб ржал, как сумасшедший. Видите ли, он сразу просёк фишку и галантно отодвинулся ради того, чтобы получить билеты в партер на незабываемое зрелище. — Не, ну ты ей классно выдала, что любишь меня, я аж почти поверил, а какое у неё было лицо! А у тебя! Так и хотелось сказать: полегче, Изи! О, я сейчас тут сдохну, всё нутро болит от смеха. Похорони меня под обрывом, хорошо? — В бетон закатаю, — ответила я. И вот честно, очень хотелось так и поступить, причем, не дожидаясь его смерти. А моя любовь стала ещё более далёкой. Козёл он, хоть и первая любовь. Дурак, хоть и друг. Но после того как у него сошли очередные синяки после нашего разговора по душам, он всем девушкам старательно объяснял, что я ни разу не парень, и, если присмотреться, то при определенном воображении можно где-то там, под потолком, разглядеть на моей фигуре грудь, а ещё выше, лучше со стремянки, виднеется девичья округлость лица и нежный разрез губ. Пожалуй, в мою первую победу не стоило разжимать локоть, когда держала его шею в очень удобном захвате. И почему его тяга к эмансипации заканчивается на мне, и совершенно не распространяется на всех его подружек? Этих-то, как вполне сложившийся шовинист, выбирает покруглее и поглупее. И ещё смеет рассуждать о роли женщины в обществе, самым гадским образом повторяя мои же слова о поддержке и уюте. А когда я в очередной раз чуть не размазала его по стене, рассмеялся и ответил, что в детстве был юн и глуп, и из всех женщин, встреченных им за всю жизнь, только я одна заслужила его дружбу и уважение. Ну и моя мать, пожалуй, но она уже старая. И сколько бы он ни искал в других огонь, так ярко горящий во мне, напарывался лишь на пустоту и желание пересесть за более подходящую спину. Я уникальна, видите ли. Как был гадом, так и остался. Сволочь. И за что я его люблю? Пора, наверное, запускать обратный процесс. Мама, выслушала всё это, нахмурилась, и взялась за записную книжку. Она у меня самая надёжная мама на свете. Уже через неделю в мою дверь позвонил очень милый парень по имени Джереми. Во всяком случае, на фотографии он выглядел именно таким. Тоже светловолосый и тоже кучерявый, но на нем это выглядело, отчего-то, лучше, чем на мне. Мама отправила ему в ответ мою выпускную школьную фотку — самую свежую из имеющихся. Как-то я подзапустила это дело, надо будет сфотографироваться, что ли. Того же Боба попросить, хоть и есть риск, что с его чувством юмора на фотографиях у меня вместо головы окажутся ноги или вообще кусты. Но пока ничего такого не было, я попросила маму особенно указать, что волосы у меня на самом деле короткие, что я ношу джинсы и рубашки и работаю в автосервисе. А то кто его знает, что у него со зрением. К моему удивлению, Джереми воспринял это на ура. Надо же, иногда фортуна улыбается и мне. Так что я открывала дверь с самыми радужными надеждами и дрожью в кишках от опасения, что всё снова поедет по накатанной колее в тартарары. Он оказался именно таким, как на фотографии. Высокий, почти как я, блондин с вьющимися волосами и яркими голубыми глазами. У меня серые, почти прозрачные, так что на близнецов похожи не будем. В плечах шире меня, так как мои широки только для девчонки, на ногах углоносые ботинки и джинсы, а под кожаной курткой плотная голубая рубаха. Шею укутывал черный платок в звёздочку, и меня слегка удивила эта ковбойская деталь, но платок это же мило? Когда пауза затянулась, он улыбнулся совершенно классной улыбкой и сказал: — Меня зовут Джереми Тарк, я к Изи Томпсон, наши родители… Договорить я ему не дала, перехватывая: — Договорились о встрече двух своих неустроенных детей. Изи — это я. И протянула ему руку для пожатия. Должна сказать, держался он молодцом, благо, для разговора со мной ему не приходилось задирать голову так высоко, как Бобу, например. Только слегка недоверчиво прищурился, пожимая руку, и я поторопилась объяснить: — Волосы мешали, и какое-то время назад я их обрезала. И просила маму обязательно упомянуть об этом. — А, да, я помню. Ещё автосервис и джинсы. — В юбках неудобно, колени торчат. — А, да. Похоже, он любил это «а, да». Ну и ладно. Я тоже люблю начинать предложения с «а». — Но в целом на фотографию похожа? Она старая, но с тех пор как-то я не фотографировалась ни разу. — Немного. То есть, похожа, конечно. Если убрать волосы и снять юбку. То есть… Он даже премило покраснел. — Не бери в голову, я поняла, что ты имеешь в виду. Пойдём куда-нибудь, или тут останемся? — А, да, конечно, пойдём. Я как раз на мотоцикле. А вот это новость. Я ещё никогда не ездила на мотоциклах. Ими исторически занимались в мастерской на другом конце города, и мы не влезали в это разделение, но сегодня у меня был классный шанс посмотреть на эту чудо вблизи. Как оказалось, идти было недалеко, его стальной конь стоял в метре от двери, странно даже, что я не слышала, как он подъезжал, хотя если учесть, как я нервничала, то и ничего удивительного: я бы и тревожную сирену вряд ли бы расслышала, не реши она предварительно позвонить в дверь. Но увидев мотоцикл, я вообще обо всём забыла. Он был… классный? Удивительный? Чудесный? Феерический? Обалденный? Просто двухколёсная мечта. Я упала на колени, близкая к понимаю божественности, и гладила каждую выступающую деталь корпуса, мысленно разбирая, протирая, и устанавливая обратно. Красота. Сила. Совершенство. Просто невыразимо. Джереми что-то продолжал говорить, но я уже плохо его слышала. Донеслось только что-то о дороговизне ремонта. А, ясно, зачем ему мой автосервис. Удачно как. — Забей на деньги. Думаю, папаша Борк не рассердится, если мы возьмёмся за твоего красавца бесплатно. Парень явно повеселел и подошел к рулю, готовый откинуть подножку. — Эй, надо мягче! — сорвалось у меня с языка. Я перехватила руль и продемонстрировала, как это лучше сделать. Подножка легко ушла в сторону, и весь вес машины пришелся на мои руки. Хороший вес. Это не велосипед, не мопед и не мотороллер, это чудо-машина, мечта, о которой я не знала, пока не взяла её в руки. — Джереми, это волшебно. Прокатишь? По-моему, он удивился, что я пускаю его за руль. Наверное, у меня был маньячный вид, когда я передавала ему мотоцикл, и он постарался обойти меня по максимально широкой дуге, насколько это возможно, если наши руки заканчивались в одном месте. Я села сзади и стоило мотору заурчать, моё сердце слилось с ним. Глушитель поставить. Не обязательно кричать, чтобы услышали. И мотор бы перебрать. И масло заменить. Руки уже ощущали тяжесть деталей, а потому я плотнее свела их на талии своего проводника в мир мечты, и тот испуганно выжал газ. Мотоцикл сорвался с места, а я пропускала через сердце каждое его движение, каждый отзыв мотора, шорох резины и всё то, из чего состоял мой мир, сузившийся до размера байка, но вместивший в себя весь космос моего разума. Хочу его перебрать, ощупать каждую часть, почувствовать его красоту и объем в своих руках. Интересно, а хирурги тоже видят красоту человека в каждом отдельно взятом органе? Или только в целом человеке, как едином механизме? Я же сходила с ума и с целого и с частностей. Мы описали круг по району, потом я предложила проехаться по окружной дороге, и в итоге за несколько часов увидела больше города, чем за всё время с момента переезда. Откатав два круга, Джереми внезапно сбавил обороты и прижался к обочине. Он обернулся ко мне, неуверенно посмотрел мне в глаза и сглотнул. — Изи, знаешь… Я всё ещё не могла вытряхнуть из волос этот полёт сквозь ночь и заторможено повернула к нему голову. — Что? — А, нет, ничего. Просто… Хочешь сама прокатиться? Хочу ли я? А хочет ли зима быть холодной? Лето — жарким? Дождь — мокрым? Это их естественное состояние! Парень, как учили, мягко поставил подножку и уступил мне место. Я пересела ближе и положила руки на руль. Чудо, как оно есть. Приборы, резина под пальцами, седло: положительно всё вызывало во мне восторг. Я потянулась к зажиганию, но отдёрнула пальцы и повернула голову к самому щедрому человеку планеты: — Ох, Джереми, это великолепно. — Завтра сходим куда-нибудь? — М? — Я снова гладила приборы, очерчивая их контуры, и не могла остановиться. — Покатаемся ещё? А это я услышала. — Было бы здорово. Заезжай в мастерскую завтра около пяти, тебе нормально? А если оставишь мне мотоцикл, я им займусь: будет летать ещё лучше. — Наверное. Знаешь, Изи… — М? — Я уговорил отца купить мне мотоцикл, чтобы катать девчонок. Я и так на их внимание не жалуюсь, но байк словно переводит это на новый уровень. Я пожала плечами. Что ж, это вполне понятно. — Но его содержание — это немаленькие деньги, и я подумал… Не дав ему договорить, я продолжила: — Что я вполне подойду, так как моя мать владеет мастерской. Нормальная мысль. У меня, как раз наоборот, со вниманием противоположного пола определённые проблемы, так что это вполне выгодный обмен. — Но я хотел встречаться с тобой ради мотоцикла, а с ними… — Ради поцелуев, да? Парням нравится целоваться. Это нормально. — И ты готова?.. — Вполне. Я меняю твоё внимание на ремонт твоего байка. Он какое-то время молчал, ковыряя носком ботинка землю. — Так что, прокатишься? В последний раз погладив приборную панель, я перекинула ногу через сиденье и поставила её на землю рядом с той, что её и не покидала. — Нет. Я никогда не управляла ничем, кроме велосипеда, поэтому не рискну. Если сломаю, то починю, конечно, но не могу себе позволить изуродовать его так бездарно. Так что если будет нужно — приводи его к нам в любое время, и для этого даже встречаться со мной не обязательно. И ещё — спасибо тебе огромное за сегодняшний вечер. И сама поцеловала его в опешившую щёку. Потом помахала рукой, и быстрым шагом направилась к дому. Наверное, слишком быстрым. Не часто мне приходилось менять парней на мотоциклы. Думаю, из-за обратного обмена ему тоже нелегко, раз уж он завёл этот разговор. Но все остались и при желаемом, и при своих. Я же сказала — выгодный обмен. А своего парня я ещё встречу. Но уже как-нибудь сама, без посторонней помощи. Боб, конечно же, смеялся до колик. Ну да я знала, что без его гогота не обойдётся. Пообещал, что если «этот пижон» рискнёт привести сюда свою чудо-тарахтелку, то уж он с парнями расстарается по полной, с оплатой за мой счет, понятное дело, а вот самого мотовладельца не факт, что отпустят восвояси с исходным набором конечностей. Что ж, это меня уже не касается. Но было бы неплохо, если бы он всё же привёл его к нам. В общем, с бойфрендом у меня не получилось, а вот с поклонницами дело обстояло гораздо лучше, чтоб их. С каких-то пор повелось, что мы работаем, а издали за нами наблюдают две сестры Диз, словно солнце всходит вместе с ними. На самом деле у сестёр была сложновыговариваемая иностранная фамилия, что-то вроде «Дизгае», или как-то так, а их самих звали Крисси и Лиззи. Но так я сама «Изи», то чтобы не утонуть в уменьшительных суффиксах, все ребята называли их просто сестрами Диз. Они были близняшками, которых кроме них никто не мог с уверенностью различить, и с их самих удручающей особенностью выбирать одинаковое. Логично предположить, что любой поход в магазин, в котором понравившийся им товар оказывался непарным, превращался в эпичную драку, так как характер у них тоже на двоих один — упёрто-баранистый. А с некоторых пор они полюбили нашу мастерскую. Началось с того, что их отец пригнал к нам старенький седан на последнюю реанимацию, когда если не получится, то на свалку. У нас получилось. Следующим стал внедорожник, где мы полностью перебрали подвеску. Постепенно дело дошло и до спорткара их старшего сына, который прямо из ремонта угнал его куда-то во Францию. Так что общение было плодотворным и взаимовыгодным. Правда, осложнялось двумя несовершеннолетними дочерьми, вышеозначенными сестрами Диз. Сначала они липли к машинам, пока Боб не устроил им взбучку, а потом восторженно глядели на меня, когда я не позволила Бобу окончательно развеять их по ветру. И как раз тут Боб провёл свою коронную воспитательную беседу о моей половой принадлежности, в результате которой глаза обеих близняшек заметно прибавили в окружности. А со следующего дня они взяли меня в осаду. Пожалуй, от изнасилования меня спасало только то, что находясь передо мной одновременно, они сильнее держали друг друга, чем бросались на меня, а когда одна отрывалась от другой и являлась строить мне глазки в сольном варианте, тут же появлялась вторая и вопрос защиты моей невинности в очередной раз отпадал. Наш местный юморист делал ставки о том, кто же из них меня покорит, но парни отказывались принимать пари, так как различить победительниц всё равно бы никто не смог. Но и они прикалывались, конечно. Однажды Боб решил повысить ставки. Он поймал одну из сестёр, ну и вторую, конечно, куда они друг без друга, и «по секрету» сообщил, что я вся в них влюблённая, но природная скромность не позволяет мне сказать им об этом прямо. Представляю их лица, кошмар. А потом, как бы между делом, ввернул, что секс с близняшками — это космос для любого парня. И он не видит особой разницы между означенным парнем и мной. Собственно, отсюда и скромность. Стесняюсь я и, мучаясь, выбираю, хотя вопрос на самом деле решается легче лёгкого. Классный у меня друг, да? Поэтому когда однажды мои ноги обвили четыре металлопластиковые африканские лозы их загребущих рук, я точно знала, кого за это благодарить. Поэтому мягко похлопала их по ладошкам, чтобы сложно было понять, сдаюсь я или глажу, и постаралась придать глазам самое счастливое выражением. Ну, или хотя бы замаскировать жажду чьей-то смерти. Присев, чтобы более-менее выйти на их уровень, и трогательно поморгав в их глаза своими, я умилено прошептала, что они осуществляют мои самые заветные мечты, единственное, что у меня не получается, так это определить, кого из них поцеловать в губы первой. Ох, мама дорогая, как же быстро рушатся любые альянсы, когда речь идёт о личной выгоде. Так что через минуту, я удобнее устроилась на пятой точке, вокруг подтянулись парни во главе с Бобом, и мы с неослабевающим интересом имели возможность лицезреть женский реслинг, и, наверное, даже выучили пару новых слов. Боб, зараза, торжественно показал мне оттопыренный большой палец, я ему кулак. Всё как всегда. Для этого непоследовательного эмансиписта издёвка над чьей-то глупостью — как бутерброд с маслом: процедура обязательная и для души радостная. Но почему всегда за мой счёт? С ним был связан ещё один неприятный случай, но на этот раз это была не его вина, а моя невнимательность. Поле аварии и семилетней немоты моя машинобоязнь никуда не делась, но я с самого переезда не вылезала из гаража, копаясь в моторах. С одной стороны — какой у меня был выбор, если мама купила автосервис, а с другой, вокруг меня каждый день стояли, гудели и ездили механические существа, отнявшие у меня отца и голос, но меня это не волновало, если не пытаться запихнуться внутрь. Когда мама ещё оплачивала мне психолога, тот удивлялся подобному выверту психики, а потом сделал вывод, что разобранная машина в моих руках что-то вроде расплаты последней за содеянное, а моя над ней кропотлива работа, своего рода месть и заодно способ принять, что машина не враг, а комплекс послушных запчастей. Я не бралась с ним спорить, мне просто нравились автомобили — они красивые внешне и ещё более красивые изнутри. Совсем изнутри, минуя салон. В салоне же нет ничего красивого, он замкнутый, крошечный, глухой и давящий. Так что машины я люблю снаружи и с распахнутого капота. Салон посещаю только если машина достаточно большая, чтобы я могла там худо-бедно вертеться. Мозги глянуть, чехлы поменять или коврики заменить, привинтить-отвинтить что-нибудь, не более. И только пока она стоит на приколе. А тут нам пригнали какого-то монстра, с такими задними сидениями, что я могла даже сидеть там по-турецки. И это с моими-то коленями. Но и ремонта эта «малышка» требовала много, причем самого утомительного свойства, хорошо хоть механического, а не электронного. Таким образом, радуясь габаритам, я возилась с приводом водительского сидения. Вроде, всё цело, а отъезжать не хочет. До этого меня опять домогались сестры Диз, и я банально пряталась от них, зная, что уж в салоне-то машины меня искать точно не будут. Не скажу, что мы с мамой посвящали всех подряд в подробности моей фобии, но не заметить её для тех, кто общался со мной изо дня в день, было сложно. Чаще всего списывали на мой рост или на аварию в детстве. Что ж, оба варианта вполне правдивы, но главное, что эти две пиявки тоже в курсе. Я умоталась в край, сбила подушечку указательного пальца, душевно ругнулась и законно разозлилась. После этого у сидения был только два пути: починиться или вылететь вместе с дверью. Оно выбрало менее разрушительный вариант, и вскоре пело механизмом, как птичка, жизнерадостно выкатываясь и закатываясь. Теперь оставалось проделать то же самое с сидением пассажира, но то дёрнулось и встало намертво. Я размотала изоленту на пальце, слизнула выступившую каплю крови и подумала, что подобные горки укатают даже такую Сивку, как я. Злость ушла, азарт тоже, в гараже стояла одуряющая жара, а единственное, что не работало в машине, это привод сидения пассажира. Ну и моя голова, если на то пошло. И, против обыкновения, я включила кондиционер, закрыла дверцы и улеглась на заднем сидении, где мне достаточно было согнуть ноги, чтобы не торчать ими из окон. Проснулась я оттого, что меня качнуло. Панически распахнув глаза, я дернула головой, пытаясь понять, что происходит. А происходило движение. На свежеотремонтированном сидении напевал что-то вполголоса мой любимый мучитель, и машина, послушная его командам, куда-то ехала. Ехала! Этот идиот даже не удосужился проверить заднее сидение в работающей машине. Да и я идиотка не меньшая: переборка между сидениями была мною заботливо приподнята, чтобы не видеть занудливое место переднего пассажира. Гладко звучит, но в тот момент всё, на что я была способна, чтобы не заорать в голос и не начать колотиться головой по всему, до чего она дотянется, это свернуться, зажмуриться и подтянуть ноги к груди. И я даже смогла это сделать. А дальше только тихо мысленно подвывала, раскачиваясь вслед движению. Были и плюсы — я поняла, что чувствуют души в чистилище, которые, вроде, уже и умерли, но ещё не знают, в какую сторону повезёт их лифт. Но это был единственный плюс, и не сказать, чтобы полезный. Когда меня начало тошнить, я всё-таки долбанулась головой о переборку. Когда это случилось в третий или седьмой раз, Боб недовольно заворчал и остановил машину. Смачно отъехал на работающем сидении и вальяжно выкатился из высоковатой для него дверцы. А потом распахнул заднюю и на какое-то время выпал из знакомой ему вселенной. В его вселенной я могла быть какой угодно, только не со стучащими зубами, зажмуренными глазами и подтянутыми к самой шее коленями, спеленатыми собственными руками. К тому же моё тело мелко содрогалось в нервном тике, и, думаю, Боб испугался. Он подхватил меня за плечи, поднатужился и выдернул из машины, как выдергивают из стены заржавевший гвоздь. Я упала в пыль, ударилась лбом и носом, придавив обе руки за раз, и рассадила коленку. Но никогда я ещё не чувствовала себя такой живой. Счастье зашкаливало, и я подняла зарёванные глаза на своего спасителя. — Я ненавижу тебя, Боб, — растроганно прошептала я, когда дар речи соизволил ко мне вернуться. Слава богу, ему понадобилось на это не семь лет. Боб опустился в пыль рядом со мной и обнял за грудь. Без пошлостей, просто обнял за то, до чего дотянулся. — Чертова идиотка, чтоб тебе не распрямиться, — ответил он, и тут уж слёзы рванули из меня полноценной Ниагарой. Боб отвёл меня с обочины на ближайший газон: оказалось, что, проверяя работу систем автомобиля, он успел довезти меня до центра города. Прохожие смотрели на нас, конечно же, странно. Но думаю, даже реши я вернуться к юбкам, менее странным зрелище бы не стало. И я самозабвенно ревела Бобу в макушку, а тот, подняв руку, без устали гладил меня по волосам. Машина стояла рядом, распахнув беспризорно две левые дверцы и пофыркивая мотором, и надо же было именно тогда появиться тому, кто решил, что это неплохая добыча — два ревущих лоха и шикарная тачка без присмотра. Но почему именно в тот момент, а? Дверца переднего сидения захлопнулась, как одиночный выстрел в упор, и меня подкинуло на месте. Я видела, как угоняют нашу ещё не оплаченную машину, и оказалась на ногах раньше, чем успела мысленно досчитать до одного. А потом скачками пошла на ускорение. Я не фанат бега, тут я скорее в мать, чем в отца. От отца у меня только рост, да цвет волос, но в своё время я недолго ходила в секцию по бегу. Достаточно, чтобы потерять интерес к соревнованиям, где мне не было равных. А выходить на соответствующий длине моих ног уровень желания было ещё меньше. Если бы спортсмены перемещались между городами на велосипедах, может, я бы и подумала, но скорее всего, нанимать для меня каждый раз поезд окажется для организаторов накладным делом. Гораздо больше времени я тратила на отработку скорости движения не себя в целом, а отдельных своих частей. Когда дерёшься, длинные руки являются преимуществом, но только если твой удар опережает удар противника. Он вообще не может дотронуться до тебя, как до святой, а ты держишь его на расстоянии вытянутых рук, и если противник хоть как-то умный, бой сдувается достаточно быстро. Но сейчас мне было не до ловкости, я бежала, чтобы догнать уезжающий автомобиль. Да, там не было моей дочери, но была моя работа и моя боль. Никто не имел права покушаться на них. Не сегодня. Уж точно не сегодня. Боб орал сзади что-то вряд ли подбадривающее, но я уже прыгнула на так и не закрытую заднюю дверцу. Потом распахнула переднюю, вытащила угонщика тем же приёмом, что и Боб меня получасом ранее. Машина въехала в бордюр и итогом нам будет нужно менять ещё и бампер с задней дверью, ну да за это денег с заказчика никто брать не будет. Мужик упал в пыль, слишком обалдевший, чтобы орать. Люди, наконец, начали соображать: кто-то догадался вызвать полицию. Та приехала к шапочному разбору — Боб успел оттащить меня от угонщика, лицо которого уже плохо читалось, а держать его кости целыми у меня задачи не было. Бобу тоже досталось, конечно, но, кажется, обошлось без переломов. Думаю, к пенсии он сможет выставить мне длинный список оплачиваемых претензий. Ну да он всегда понимал, что к чему. Полицейские уложили меня на землю, запихнули руки в наручники, а мою жертву в оперативно подъехавшую скорую. Ну, вот где справедливость? Сидя на неудобном стуле в полицейском участке, я слушала, как штатный психолог что-то твердит о моём явном посттравматическом состоянии. Пришлось рассказать им о моём детстве, иначе бы они не отстали. Дело моего отца запросили на удивление быстро. После этого мне расковали руки, и я угрюмо потирала запястья, чувствуя, как Боб сзади успокаивающе гладит меня по плечам. Без него, наверное, я бы вообще разговаривать не стала. В итоге мне попеняли за тридцать семь швов на лице преступника, четыре его сломанных ребра, перелом пястной кости и трещину в бедренной. Я послушно кивала. Некрасиво получилось, надо было его сразу придушить и сдать полиции целым. Но в том, что он жив, есть и положительные стороны — меня не посадят. Без штрафа не обошлось, но утешало то, что без тюрьмы для горе-угонщика тоже не обойдётся. Так что закончилось всё относительно мирно. Обратно мы добирались очень медленно. Я, прихрамывая, шла впереди, а следом ехал Боб с улиточной скоростью перекатывая шинами. Мы молчали. В тот день я поняла, что всегда смогу на него положиться. Он мой друг. Мой друг навсегда. И за то, что он есть, я прощу ему всё остальное. Даже его настойчивость по запихиванию меня в женскую постель. Я же вполне могу это просто игнорировать, верно? Но однажды я всё-таки спросила его о причинах такой странной фантазии с моим участием. До сих пор не знаю, как реагировать на то, что он мне ответил. Сказал, что девушки для меня идеальны, так как противоположны. Каково, а? Я — девушка. Девушка не может быть противоположна девушке. Противоположность девушке — юноша. А он осклабился на все свои сохранившиеся по жизни зубы и не заржал, наверное, только потому, что мой взгляд был чрезвычайно серьёзен. Тогда он увёл меня подальше от посторонних ушей и решил объяснять убогим по пунктам. — Первое. Ты, конечно, не без прибабаха, но феминизирована по максимуму. Ты сама себе мешаешь это понять, потому что смотришь на мир с позиций махрового шовинизма. Тебе в принципе ничего не нужно от мужчины, кроме его горячей любви. Ни опоры, ни силы, ни даже денег. По твоей философии, женщина — приложение к мужчине. А ты такова, что тебя нельзя приложить: ты по умолчанию являешься той, к кому прикладываются, понимаешь? — Плохо. — Ладно, едем дальше. Второе. Тебя даже как объект сексизма использовать нельзя — слишком длинная и без форм. Но даже будь у тебя эти самые, на которые мы все кобели, попробуй поцеловать тебя или погладить, когда ты думаешь о чем-то другом, и всё, романтика вдребезги. Это я тебе на собственном опыте говорю. Когда я выбирал тебя, не думал, что ты настолько далеко превзойдёшь мои ожидания. — Выбирал? — Вот это новость, и я порадовалась, что сижу. А он фыркнул и сделал «Йо». — А то ж. Маленькие девочки — существа, в большей своей части живущие вне мужского мира. Но когда они приближаются к подростковому возрасту, их словно подменяют. Они забывают о своей силе и начинают старательно подделываться под силу других. Но тебе было девять, и ты была первой, кто, перед тем, как убежать, дал сдачи. А потом мне всего лишь осталось дождаться, пока ты решишь больше не убегать, чтобы предложить тебе свою дружбу. Нормально да? Селекционер. — Ну и как, цветочек получился не таким, как ты ожидал? — Точно. Выше, красивее, сильнее. И, почему-то, совершенно в меня не влюблённый, как я мечтал с первого дня нашей встречи. Я закрыла глаза и досчитала до пяти, а затем обратно. — Уверен? — Что? — Что не влюблённый? — Конечно. Я уж и так и так проверял, а ты всё по морде, да по рёбрам. Да и не важно это уже, я свой шанс упустил. Я говорил раньше, что из всех женщин, мою мечту воплощаешь ты и твоя мать. Но, думается, она раскрылась больше всего, когда осталась одна, и остаётся в одиночестве по той же причине, что и ты: ей нет равных. Но ты ещё ярче, чем она. Да даже банальный рост. Хотя, что в твоём росте банального. Сколько в тебе? — Метр девяносто семь. — Спрашивает, как будто сам не знает. — Во! Девочка, которую я увидел дерущейся с хулиганами, была ещё не такая, но уже выше каждого из них, хоть те и были старше. Она молчала, выглядела замученной, дралась, почти зажмурив глаза, но не горбилась в попытке стать незаметной. И сколько бы я ни смотрел на тебя — ты не горбилась никогда. Я невольно шевельнула плечами. Ещё бы я горбилась. Мать выбила из меня попытки сутулости, ещё когда я только начинала познавать мир социальных отношений. Она колотила меня по спине чуть ли не палкой, как заведённая повторяя, что рост во мне от отца, что это единственное, что у нас от него осталось, что я не имею права, чтобы я никогда не смела, чтобы… И плакала. Я не могла себе позволить ни перед кем завернуться в плечи, потому что тут же вспоминала слёзы в её голосе. К слову, в отце было два десять. Но для девочки я всё же, как ни смягчай, подъёмный кран. Да, и не для девочки тоже. — Всё равно не понимаю, почему для тебя вершина свободы для женщины — это мужчина? — Ха. Думаю, на самом деле он не смеялся, а иллюстрировал мой уровень интеллекта. Но он по-братски похлопал меня по спине и спросил: — А ты чувствуешь себя мужчиной? Пожав плечами, я честно ответила, что ни капельки. И он поднял указательный палец и протянул ожидаемое, но совершенно не понятное: — Вооооот! Я вздохнула, а он снова сделал «йо» и вычитал привычным рэпом: — Ай, Изи, будь «Изи»! — Но тут же сменил голос на обычный: — Просто на твоём примере мне пришлось осознать, что наш мир не создан для равноправия полов. Женщина уходит на вторые роли, но остаётся женщиной. Однако стоит ей выйти на передний план, как на задний сваливается мужчина, и мужчиной быть перестаёт. Самые умные косят под дур, и мы от этого избавимся ещё не скоро. Поставь тебя рядом с ним, ты подавишь его силу, поставь рядом с ней, и ты умножишь её красоту. — То-то я была крута, когда ревела тогда в твою жилетку. Боб фыркнул. — Женщины и тут нас сильней. Слёзы помогают снять стресс. И если женщина плачет — всё так и происходит. А если плачет мужчина, то сколько льёт слёзы, столько и гнобит себя за это, и в итоге весь терапевтический эффект насмарку. Что подводит нас к общему выводу: если женщина и готова к полному равноправию, то мужчина не готов категорически, так как сила женщины обнажает слабость мужчины. А ты — сильнее всех. И я лишь стараюсь сделать тебя счастливой. Теперь уже я по-сестрински погладила его по спине, точнее, по загривку: — Не надо. — Чего? — Не надо делать меня счастливой. Позволь мне идти по этому пути самой. Думаю, если бы я на самом деле кого-то искала, то разочарование обожгло бы меня. Но этот разговор в очередной раз перевернул мой мир. Я поняла, что, несмотря на свои двадцать с чёлочкой, я реально хотела отношений только с самим Бобом, но и тех не настолько, чтобы впадать в отчаяние, когда тебе говорят «мы никогда не будем парой, потому что ты слишком крута для меня». Да, я, наверное, крута. Но, хоть убей, не знаю чем именно. Ростом? Это не дар, пусть и не проклятие. Это просто рост. Я давно выучила, что это не все вокруг меня низкие, это я высокая. А потому сердиться на мир задранных голов или проплывающих под подбородком макушек беспредметно. Я прекрасно оцениваю высоту каждого дверного проёма, и мне достаточно стандартной кровати, лишённой ножного бортика и дополненной упругим валиком вместо подушки, чтобы спокойно спать, лишь слегка подогнув ноги. Я давно нашла магазин с неподшитыми джинсами, а знакомая мамы исправно перешивает рубашки с нужной длиной рукава на окружность моей шеи. Да и футболки никто не отменял. Работой? Боб — мастер, а я даже должности не имею, одно слово, что будущая владелица. Чем ещё? Да ничем. Ничего я не крута. Опять он говорит непонятное, как всегда, впрочем. Чтобы любить девочек, нужно хотеть девочек. Чтобы любить мальчиков, нужно хотеть мальчиков. А хочу ли кого-то я? Хотела Боба, но уже давно не хочу. Может, я фригидная? Может, мне вообще никого не надо? Вот всегда он заставит меня ломать голову над нелепицами. Зато с этого дня он начал брать меня с собой в мотокафе. Я не знаю, Джереми был причиной, или что другое, но вскоре после истории с моим несложившимся бойфрендом Боб присоединился к неофициальному клубу мотолюбителей, собиравшихся где-то достаточно далеко, чтобы не тревожить мою внезапно мотоциклолюбивую душу звуками своих моторов. К слову, сам Джереми в членах клуба не состоял, а Боб никогда не приводил свой мотоцикл домой, и меня с собой брать категорически отказывался. Объяснял что, дескать, парни засмеют, так как я с каждым мотоциклом перецелуюсь, и вообще, и в частности. Но через неделю после «приключения» с похитителем, сам подкатил мне велосипед и сказал, что ребята в кафе были бы не против со мной познакомиться, хоть я чайник и вообще девчонка. Но Боб был бы не Боб, если бы не добавил сентенцию на тему, что насчет девчонки это они ещё пока не в курсе, и что я всех их заспинных красоток на свой велик пересажаю, и даже пешком увезу больше, чем они на мотоцикле. За что законно получил и лишь слегка пригнулся. Вечно он хохочет, когда я его бью. А парни и правда были обо мне наслышаны и даже не очень сильно шокировались, когда я вошла в их кафе и задела головой внезапно низкую притолоку. Только недавно хвасталась, что никогда их не задеваю, но кафе только так называлось, а на самом деле являло собой огромный павильон с закреплёнными кое-где железными столиками, между которыми можно было ездить на мотоцикле. И они ездили. Стоило мне открыть дверь, и я словно в море упала, впервые увидев столько мотоциклов одновременно. Потому и шибанулась по косячной перекладине. Тогда я ещё не знала, что в противоположной части кафе находятся гаражи, и парни крутятся тут перед тем, как выехать, да и не важно это было, по большому счету. Для меня всё кафе превратилось в улей моей мечты, где всё вокруг жужжало и мельтешило, и хотелось поймать каждую пчелу и пересчитать полоски на брюшке. Но мне хватило здравомыслия, чтобы не тянуть к ним свои загребущие руки, а то пчелки могли и вполне заслуженно ужалить. Потом оказалось, что я и правда там выше всех, но были парни, масса которых превышала мою втрое. Выглядели они куда как внушительно. Сначала, как водится, кто-то решил задираться. Никогда не понимала, откуда берутся комплексы неполноценности у людей, у которых и рост нормальный и личная жизнь не в таком запущении, как у некоторых. Но в любом новом коллективе приходится следовать традициям, и раскатав по полу где-то троих, я уступила слово Бобу. Тот быстро всех урезонил, научиться бы мне когда-нибудь так же разговаривать с людьми. Что тогда в полиции, что сейчас с разъярёнными байкерами — несколько его слов, и всё становится просто и понятно. Я уже давно перестала удивляться контрасту дипломатии и невыносимого характера, уживающихся в одном человеке. Достаточно, что этот человек на моей стороне. Когда не ищет неприятности на мой зад, конечно. Потом пошло легче. Боб в процессе умиротворения в очередной раз рассказал о моей проблеме — гипертрофированную любовь к мотоциклам и полное неумение на них ездить, попутно заставил их оплакать мою отсутствующую личную жизнь и упомянул о беде с половой принадлежностью и ориентацией, чтоб ему пусто было, хотя когда он с этого конька слезал? Похоже, всё это они слышали, но сейчас примеряли на скромно стоящую меня и делали совсем другие выводы. В результате двое из троих раскатанных попросили прощения, так как не поняли, что я девочка, а третий попытался погладить по затянутой в джинсу коленке, а когда отлетел к ближайшей стене, даже не стал обижаться. Так и пошло. Когда мне разрешили взять одну из машин, числящихся металлоломом, я чуть не задохнулась от счастья. Вот тут я дорвалась. Месяц я его, наверное, только разбирала, собирала и гладила. Потом рискнула под присмотром Роба, главного в кафе, тронуться с места. В итоге мотоцикл уехал без меня и вбился в стену, так как я спрыгнула на первом же метре. Роб был похож на Боба не только именем, у них и терпелки оказались одинаковые. Парень мне не уставал твердить, что мотоцикл это такой велосипед-переросток, байк большой и байк маленький. Что его скорость, это моя мускульная сила по нажатию на газ. Тут не надо давить, нужно чувствовать. А когда я спросила, чем же тогда он отличается от машины, Роб ухмыльнулся и ответил — ветром! Да уж. Он сказал это так, что пафос фразы растворился в человеческой искренности. Для него это не красивое слово, а то, чем он живёт изо дня в день. Так что я снова утвердилась на сидении. Мотоцикл не коробка, это просто большой велосипед. Нужно лишь легче давить на педали. И байк большой повезёт меня так же, как возил байк маленький. Я села и проехала, наверное, целых десять метров. Боб, как обычно, ржал, Роб, как обычно, улыбался, и ещё через месяц-другой я уже имела документы на право управления мотоциклом и даже участвовала в гонках. Понарошку, конечно, среди своих, но меня уже никто не сбрасывал со счетов. Правда, ездить наперегонки мне так же не особо нравилось, как и бегать на время, но из-за радости, что еду сама, да ещё на такой чудесной машине, я соглашалась на участие во всех заездах, в которые меня звали. Боб говорил, что меня зовут, потому что я не гонюсь за победой, но ему всегда лишь бы гадость придумать. Ну, не гонюсь, я же ради удовольствия. Так что я ездила с парнями, возила иногда Боба, иногда он меня. На проезжую часть с пешеходами и автомобилями в одиночку не выезжала, а если отставала от остальных, катила свой байк-большой по тротуару до ближайшей стоянки, откуда его потом заберёт Боб или какой-нибудь парень из мотокафе. В этом плане велосипед удобнее — для него есть своя дорожка. Вот бы и для мотоциклов что-нибудь такое выделили. Единственный минус всего этого — у меня совсем не осталось времени на чтение. Стопочка бумажных книг самого милого мне жанра уже начала тихонько зарастать пылью: днем я пропадала в мастерской, вечера же без остатка отдавала кафе. Попутно взялась там за весь мелкий ремонт, который можно было сделать минимальным набором инструментов. За что-то более серьёзное и денежное я не бралась, а то перед папашей Борком было бы неудобно за увод клиентов, а так я работала бесплатно, и себе в радость и парням на пользу. В своё время, когда мы расширялись, было много конфликтов с соседними мастерскими, по их мнению, конечно, обоснованными, а по нашему — не очень. Мы работали дешевле, быстрей и качественнее. В итоге, мы «случайно» не сгорели только благодаря соседской собачонке, которой в ту ночь особенно не спалось и недоброму расположению духа Боба, вышедшему её утихомирить. В итоге расследования и маминой дипломатии, помноженной на её фирменный взгляд, незаконные способы борьбы с нами были сведены к минимуму. В результате же законных за нашими плечами осталось три выигранных судебных процесса, два разорившихся сервиса и еще несколько, круг работ которых свёлся к самым элементарным. Мы же красиво вышли чуть ли не в монополисты, особенно, что касалось внедорожников. А папаша Борк, это то же самое, только со специализацией на мотоциклах. При желании мы могли бы, наверное, подмять и его, но снова ввязываться в эту нервотрёпку не хотелось, да ещё стоило учитывать, что денег нам и так хватало, а всех всё равно не заработаешь. Так что как-то вечером я привычно забилась в дальний угол кафе, окруженная стальными конями, ждущими моего внимания, как от кучки парней в мою сторону отошел один, из новеньких. Его приняли за лихость, хоть и ворчали на безалаберность. А его машина всегда была изношена сильнее остальных. Езди он на лошадях, те бы дохли быстрее, чем он успевал покупать новых. Понятное дело, я его не любила, и мотоциклом его занималась с редкой для меня неохотой. Хотелось отобрать его и увести на длительную реабилитацию, а потом ни за что не отдавать хозяину. А тут он сам подошел ко мне своей вальяжной походочкой. — Хей, Изи, — сказал он мне, как староста деревенскому дурачку. — Почему мой байк ещё не готов? Ты уже три других закончила, а за мой всё не берешься. Чем ты тут вообще занимаешься? Сколько раз говорил мне Боб: делая добро, жди, что твоей шее станет тяжелее. А этот и хомут одел, и взнуздал, и «но» кричит. — Ты знаешь, чем «платно» отличается от «бесплатно»? — Спросила я его, не поднимаясь, разве что отложила ключ и вытерла руки о ближайшую тряпку. Если он и собирался что-то ответить, но вряд ли по существу, а потому я не стала его дожидаться и пояснила сама: — «Платно» предполагает обязательство, а «бесплатно» — добрую волю. А моя воля по отношению к тебе — недобрая. Он немного опешил, сглотнул и сжал кулаки. — Ах, мы даже разговаривать умеем? Ах, мы даже, хамим нормальным людям? Вот тут он поверг меня в некоторый ступор. Похоже, я для него этакий странный гном, починяющий мотоциклы, потому что не может этого не делать в виду умственной ущербности. Одна из форм аутизма, если я не ошибаюсь — сосредоточенность на какой-то одной узкой области, доходящая порой до гениальности. Ладно, надо находить позитивное во всём. Считает меня аутистом? Минус. Зато признает гениальным механиком. Плюс. Даже кулаки об него марать жалко. То ли его жалко, то ли кулаки. А вокруг начали собираться парни, которые помнили мою «прописку». — Начисти ему легко, Изи! — Не убивай его совсем, будь Изи! Изи — это как пожар. Один раз кто-то бросит спичку, и весь лес горит к чертям. Этого кого-то я имела шанс придушить, но упустила ещё в девятилетнем возрасте. Так что пора смириться. Во всяком случае, работать стало невозможно, и я мимолётно порадовалась, что уже вытерла руки. Пришлось вставать. Голова задиры ушла вниз, причем оценив меня на таком, как оказалось, слишком близком расстоянии, он даже втянул её немного в плечи. Интересно, аутисты, оторванные от любимого занятия, бывают агрессивны? Я, во всяком случае, не была. Усталой — да, раздосадованной — несомненно. Злой — немного. Но бить никого не собиралась. Почему так много людей считают, что если я стою перед ними в полный рост, то приглашаю к драке? Как мне стоять перед ними иначе? А пока я раздумывала, что мне сделать с этим наглецом, чтобы он скатал свои претензии, но при этом не доводить до рукоприкладства, из-за спин быстро набежавших зрителей выбралась какая-то девчонка, которую я не помнила, и встала между мной и источником проблемы, раскинув руки. Причём, лицом ко мне. А лицо было очень выразительное — словно мать перед колыбелью на пути у злодея. Злодей — это я. А младенец — тот занимательный парнишка, верящий, что с людьми можно обращаться как с грязью только потому, что он считает их умственно отсталыми. И почему таких всегда есть кому защищать? — Бри! — Воодушевлённо воскликнул парень, имя которого я за всё время так и не удосужилась запомнить. — Всё нормально, Шон, он меня не тронет. Ага, значит, Шон и Бри. Везет мне на три буквы. И я снова «он». Только Боба здесь не хватает, случился бы полный концерт.