одиночество.

Сережа молча заходит в квартиру, оставляя дверь распахнутой для Арсения. Попов не был здесь уже несколько месяцев, но она по-прежнему для него родная. Он кидает сумку на пол, снимает пальто и делает глубокий вдох, чувствуя неловкость и не зная, чего ожидать. — Чай? Кофе? — проходя на кухню, вопрошает Сережа. — Чай, — отвечает Арсений и идет за ним. Здесь все как обычно: кружка Арса стоит на своем месте, засохший цветок, над которым они так часто прикалывались между собой, все так же напоминает о Сережиной лени с подоконника. В груди начинает щемить от ощущения какой-то глухой тоски. Арс тяжело опускается на стул и смотрит другу в спину. Тот ставит на стол две кружки, одну с черным чаем, другую — с зеленым, и избегает взгляда Арса. — И что это значит? — спустя пару минут напряженной тишины выдавливает из себя Попов. — Ничего, просто… — Сережа вдруг оставляет чайный пакетик в покое, встает со своего места и тянет Арса за руку из кухни. — Пошли. — Куда?.. Они заходят в зал, Сережа разворачивает Арсения к себе лицом, смотрит снизу вверх, делает вдох, делает выдох. А потом вдруг стягивает с себя футболку и кидает ее на диван. — Устал? — внезапно заботливо спрашивает Матвиенко. Арс удивленно вскидывает брови, пытаясь не обращать внимания на быстро скачущее в груди сердце. — Это предложение? — Да. Арсений сжимает челюсти и старается смотреть Сереже в глаза, а не на загорелый торс с бархатной, гладкой кожей, к которой так хочется прикоснуться. Сережа делает эпиляцию всего тела, даже рук, и вкупе с его горячим кавказским нравом и нелепыми попытками отрицать бисексуальность это просто сводит с ума. Сережа трезвый, почти голый и решительный. Смотрит прямо в глаза, делает шаг вперед и упирается Арсу в грудь. Попов молит всех богов, чтобы они дали ему силы не натворить глупостей. Но Матвиенко слишком хорошо его знает: проводит рукой по животу под футболкой, второй мягко наклоняет к себе за шею и целует нежно, но напористо. У Арса кружится голова и подкашиваются ноги, но он еще пытается с собой бороться. И понимает, что делает это не ради Паши, а ради себя. Он с трудом отстраняется и шагает назад, стараясь не выдавать сбившееся дыхание. Матвиенко непонимающе смотрит на него, но потом что-то осознает и медленно подходит вновь. Обнимает Арса за спину, рывком притягивает к себе и ухмыляется, чувствуя его стояк. Наклоняет голову вбок, проводит по груди и останавливается на сердце, довольно хмыкая на учащенное сердцебиение. — Разве не этого ты хотел? Не меня, трезвого и голого? — вновь кладет ладонь на шею и наклоняет лицо Арсения к себе, чтобы соприкоснуться губами. — Нахрена тебе этот Паша? Я же знаю, что ты с ним просто назло мне. Тебе никогда такие не нравились. — Нравились. Просто ты не замечал, пытаясь найти себе очередную девушку, — убирая его руку с груди, отрезает Попов. Но Матвиенко только усмехается. — Захарьин. Коваленко. Я. Где в этом ряду высокие женатые дрищи? — теперь его улыбка похожа на насмешку, и у Арса неприятно скручивает внутренности. — Не пытайся злорадствовать. Тебе не идет. — Он делает шаг назад и вдруг ясно понимает, что происходит. С него будто спадают шоры, и он впервые за вечер делает уверенный глубокий вдох. Сережа потерял любимую игрушку, вот что происходит. Не внезапно взыгравшие чувства. Не отчаянная ревность. Банальный страх. Арсений подходит к дивану, берет футболку и кидает ее Матвиенко. — Я с Пашей не из-за тебя. И не из-за него. А потому что мне так захотелось, — спокойно говорит он, уже не обращая внимания на голый торс друга. — Я знаю, что мы расстанемся, и знаю, что это произойдет через пару сезонов, когда ему надоест прятаться. И меня это устраивает. Не потому, что я привык терпеть. Просто я плачу людям той же монетой. Он использует меня, я — его. — Попов спокойно выдыхает. — С тобой так не получилось. Тебя я любил. Твоя монета оказалась ржавой. Матвиенко больше не язвит. Он слушает молча и, кажется, чувствует какие-то отблески вины. Арс идет к коридору, останавливается и поворачивается. — Я неправильно сказал. Не любил. Люблю. И всегда буду. Просто, видимо, уже как-то по-другому. Он обувается, берет сумку с пола и выходит. Хлопает дверью, смотрит перед собой пару секунд. Прислушивается к себе и понимает, что не чувствует больше ни тоски, ни разрывающей легкие пустоты, ни злости. Нет никакой бури, только уверенность и понимание: все так, как должно быть. Нет. Так, как он хочет. Он идет к лифту и едет вниз, включая телефон, чтобы вызвать такси. *** На улице холодно и темно — далеко за полночь, март, а Арс в легком пальто, потому что не предполагал ночных гуляний после съемок. Телефон, наконец, включился, и он уже хотел запустить приложение такси, как увидел смс о пропущенном звонке. На губах появилась легкая улыбка. Он набрал номер и прикинул, сколько отсюда ехать до квартиры Лазарева. — Привет, Сереж. Звонил? — Да, — мягкий голос Лазарева успокаивает и даже немного согревает. — Ты же в Москве? Заедешь? Никита у мамы. У них сложилось какое-то обоюдное согласие на то, чтобы видеться, когда они в одном городе. Час-два, почти без общения между, но почему-то именно в эти часы Арс чувствует себя максимально живым. И умиротворенным. Лазареву не надо ничего доказывать, ждать от него взаимности, прятаться по углам. Он просто приезжает, они занимаются хорошим сексом, пьют кофе и болтают о театре, о котором Арсений все еще мечтает. Арс про себя назвал его квартиру убежищем, в котором он прячется от всех тех проблем, что внезапно на него свалились. Попов вызвал такси и поежился. Было реально холодно, да еще и Паша мог заразить — а он совсем забыл о собственном здоровье, пытаясь помочь Воле пережить съемки. Он уселся в такси, откинулся на спинку и задремал; когда машина подъехала к дому, он даже не сразу понял, где находится. Голова уже не варила, даже немного кружилась, а в горле першило. «Черт», — подумал Арс и написал Сереже сообщение: «У тебя не намечается важных событий? Я боюсь, что подхватил простуду». Через полминуты пришел ответ: «Вылечу. Приезжай». Арсений улыбнулся и вышел из такси, пожелав водителю хорошей ночи. Сережа встретил его в домашней футболке и растянутых штанах; улыбнулся, обнял и поцеловал куда-то в шею. — Привет, пациент, — закрыл дверь и взял у Арса пальто, чтобы повесить на вешалку. — Слушай, я что-то не подумал… — начал осторожно Попов, понимая, что обычного сценария не получится. — Я только со съемок, на ногах еле стою, Паша еще заразил… Может, мне лучше в гостиницу вернуться? Лазарев только махнул рукой. — Я сам тебя позвал, не выдумывай. Мой руки и иди на кухню, я тебе имбирный чай заварил. И сам развернулся в сторону кухни. Арс усмехнулся и понял, что мгновенно согрелся здесь. —…я подхожу к нему и вижу в его глазах полный ужас — и понимаю, что он забыл слова! Все! Он уже весь красный, пот ручьем, шепчет там мне что-то «Сережа, помогай!», а я его текст знаю наизусть — и начинаю, как суфлер, говорить, а он повторяет. Абсолютная нелепость, но зрители были в восторге, будто ничего не поняли, — Лазарев смеется и качает головой. Смотрит на Арса — тот устало улыбается и уже почти спит, но держится из вежливости. Сережа усмехается, берет за руку и гладит по щеке. — Утомил я тебя, — мягко говорит он. — Ты же знаешь, как я люблю истории про театр, — улыбается Арсений, смотря на него снизу вверх и сжимая руку в ответ. Лазарев с улыбкой тянет его на себя и выключает на кухне свет. Они идут в спальню. Арс лениво стягивает с себя одежду и падает на кровать, не успевая подумать о том, что впервые здесь спит. Потом чувствует теплую руку Сережи на животе и почти мгновенно проваливается в сладкий сон, в котором играет Гамлета на сцене Большого театра.