Импульс

13:19

Он находился на грани — будь то нервного срыва, попытки убить себя или же Тоуна. Хотелось убежать, сжаться в комок в углу, где никто его не найдет, и смотреть в пол часами. Никакого ощущения безопасности рядом с человеком напротив не было, точно оно и не могло существовать априори. Он чувствует лёгкий, едва заметный вкус крови своих губах и не может не подумать о том, что, может, Тоун хотел, чтобы Барри ударил того в лицо всё это время; чтобы он попробовал кровь Тоуна, как тот неделями назад испытывал его слёзы. Барри замирает на месте, совершенно не двигаясь. Он не хотел ни крови, ни «хорошего». Только поскорее вытащить отца из Айрон Хайтс, наконец, увидеть того на свободе, в обыкновенной одежде, с загаром от солнца на лице. «Я убью твоего отца» вновь звенит в голове, сражаясь с «не хочу лишать тебя выбора», и Барри думает, что в этот момент он должен был поседеть от того, насколько интенсивной становится эта схватка. Он хотел сбежать: с отцом ли путешествовать по стране, не беспокоясь о городе; с флешкой ли в ладони, оставляя в одиночестве Тоуна и насильно вырываясь из этого времени, сразу же объявляя доктора Уэллса преступником и запирая в ячейке ускорителя частиц. Он просто хотел спасать людей и не беспокоиться о сумасшедших с их вендеттами или идеями о том, «кто быстрее». Он чувствует себя, как буриданов осёл. Как Тоун и задумывал. И даже когда тот отстраняется от него через секунду, а он так и остаётся на месте, со страхом в глазах и задержанным дыханием, Барри не может пошевелиться, скованный двумя совершенно не равнозначными выборами. Он должен был злиться на Тоуна за то, что тот опять делал его жизнь сложнее, что пользовался им, выворачивал наизнанку. Возможно, он должен был благодарить того за этот жест, пусть это и было неправильно, как ни посмотри на ситуацию. — Ты… — произносит он со злостью и замолкает: не может озвучить ничего из того, что вертится в голове, не может определиться с совершенно очеднейшим выбором, что не должен был называться в его голове дилеммой. Тоун, наверное, был невероятно рад, думает Барри, чувствуя, как силы медленно начинают покидать его, и опускает голову вниз, чтобы не смотреть на лицо доктора Харрисона Уэллса. Хотелось, чтобы тот просто не морочил ему голову. Хотелось, чтобы все было, как несколько месяцев назад, в будущем, когда тот был мертв и оставался живым лишь в голове, всего лишь напоминая: «Ты никогда не будешь счастлив, Барри Аллен. Поверь мне — я тебя знаю». Нужно было довериться экспертному мнению Харри — «Твой план идиотский, Аллен», — и никогда не возвращаться в это время. Ему кажется, что это всё слишком, что он больше не может, и, когда он не может сделать очевидный, правильный выбор, Барри медленно опускается вниз, садясь на пол. Хотелось закрыть глаза и прижаться коленями к груди, точно «складываясь» от нависнувшей дилеммы. — Как же я хочу, чтобы тебя никогда не было в моей жизни, — произносит Аллен спустя долгое молчание. Он мельком поднимает голову, чтобы сказать это Тоуну в лицо — и лицо того, Барри думает, ещё никогда не было таким невыразительным. Невозможно было понять, доволен ли тот или на грани произнести: «Ты жалок, Флэш», — как глубоко того хочет Барри, чтобы вернуть баланс, чтобы вернуть разрушаемые границы. Перед глазами мелькает обувь Тоуна, который останавливается рядом с ним и кладёт ему на ладонь флешку. Барри чуть выпрямляется, когда ощущает её реальность своими пальцами, когда сжимает ладонь в кулак, точно опасаясь, что она исчезнет. — Вот поэтому я и здесь, — слышится тихий голос Тоуна над ухом, и Барри задумывается, что именно значит такой ответ: причина ли того, почему Тоун так просто отдает ему признание в убийстве матери; или причина, по которой тот продолжает рушить его жизнь уже только одним своим присутствием. Барри смотрит на флешку, что обжигает кожу ладони. Отца хотелось вытащить из тюрьмы прямо сейчас. — Почему, — он сжимает накопитель в кулаке, — для тебя нормально ненавидеть меня и разрушать мою жизнь каждый раз снова и снова? Каждую секунду я жалею о том, что вернулся сюда, чтобы увидеть тебя живым. — Каждая секунда — это дар. Я дал свободу твоему отцу. Подумай, Барри, как это может быть плохо? Барри хочет взорваться: вновь причинить боль Тоуну, завязать драку, спор — что угодно, лишь бы тот не вел себя так, будто акт притворства Харрисоном Уэллсом не был таковым совершенно. Он знает, что тот привязался к Циско, к Кейтлин, даже упоминал, что к нему, но в то же время тот мог убить всех их без сомнений и сожалений. Барри тихо, нервно смеется, но молчит в ответ: смысла спорить не было. Тоун мог видеть только свои причины, которые перевешивали мораль; один акт доброты на тысячу лживых фраз и преступлений — вот и все, чего от него можно было ожидать. И даже то доброе, что исходило от Тоуна, было испорченнным и причиняло боль. — Уходи. Тоун задерживается на несколько секунд, кладет ладонь ему на плечо (и Аллен чувствует его пристальный взгляд), а затем подымается и, наконец, оставляет его одного. Барри пусто смотрит на флешку в руке, ощущая себя самым большим глупцом. Отец окажется на свободе, и это должно быть главным, но на душе становится тошнотворно мерзко. И Барри решает: о том, что произошло в хранилище времени, о том, что Тоун ему сказал, он никогда не будет вспоминать. И он будет лгать сам себе, потому что как это можно было забыть? Как можно было забыть и ту, другую доброту, что проявил Тоун? Доброту в «я убью твоего отца», избавлявшую его от необходимости решать.

18:56

— Зачем хотел встретиться? То, что я передумал — и до сих пор сомневаюсь, стоило ли, — убить Харрисона, не значит, что у меня есть желание болтать с тобой, будто мы приятели по несчастью. Барри вздыхает и прикрывает глаза рукой. Циско был прав: Хартли был тем еще мудаком. — Мне нужна помощь. Я больше не могу принимать решения адекватно. — Я рад, что ты наконец осознал свою проблему. Он шумно выдыхает. — О, да заткнись, — тихо говорит Барри и закрывает лицо ладонями на пару секунд. Он и так уже знал, что все планы его идиотские, как замечал Харри. — Ладно, — произносит Хартли в ответ, и Барри оборачивается на него в смятении. — У меня пари с Циско на то, что я могу быть не придурком хотя бы месяц, — он изображает воздушные кавычки, цитируя, очевидно, Циско. — Дал мне вот этот, — тот показывает металлическое устройство на руке без перчатки, — «Браслет дружбы», чтобы следить за мной. Отправит ему сигнал, если я произнесу одно из ключевых слов. А еще думает, что я не знаю про встроенный GPS. Аллен, несмотря на свое состояние, издает смешок, но затем тревожится. — Эта штука ведь… — Нет, не записывает. И прослушать тоже нельзя. Активируется только тогда, как распознает предварительно записанные моим голосом слова из списка. Я проверил. Барри кивает в ответ, понимая, что смехотворное пари Циско и Хартли отвлекает его от груза негативных эмоций хотя бы ненадолго, так что он продолжает уже чуть легче, но по-прежнему серьезно. — Тоун признался в убийстве моей матери. Он смотрит, как Ратауэй замирает на месте и на мгновение хмурится. — Его больше нет? Барри вздыхает. — Нет. То есть… — Он в одной из ваших клеток? — предполагает Хартли, глядя на его мимику. — Нет. Тут… сложно. Он собирается с мыслями и пытается объяснить: — Я не знаю, что и как мне думать. Это может быть очередной махинацией, чтобы я сделал что-то, что нужно ему, но… я не знаю. Он записал видео-признание с условием, что я посмотрю его только тогда, когда его не уже не будет в этом времени… или он умрет. — Он дает тебе мотивацию отправить его в будущее. — Он временно не может туда попасть. — Мотивацию ему помочь. — Я согласен, — кивает Аллен. — Тогда зачем я нужен? — Он отдал, — Барри выделяет это слово, — мне это признание. Просто так. Он тянется в карман, показывая флешку Хартли. Они оба молчат в замешательстве, и Барри отворачивается от Хартли, глядя на неспокойное море. Место встречи было выбрано тем же, что и в тот раз, когда они неудачно сговаривались против Тоуна. — C’est un enculéизвините, но я не нашла, как на латыни сказать, что Тоун долбоеб, так что тут Хартли говорит об этом на французском, — произносит Хартли, прерывая молчание, и Барри невольно улыбается в ответ на знакомое ругательство. — Ты проиграл. — Слова записывались только на английском и испанском. Я не думал, что ты знаешь французский. — Не знаю. Выучил только ругательства, — признается он отрешенно и слышит, как Ратауэй хмыкает. — Так что ты скажешь? — тревожно возвращается к теме Барри. — Он либо уверен в своей неприкосновенности, либо знает, что ты не нарушишь условие. Скорее всего, и то, и другое, — подытоживает Хартли и задает правильный вопрос, ответа на который Барри не знает: — Почему? Аллен поджимает губы. — Я не знаю. Я просто… Барри замолкает, не находя в себе слов. Казалось, он должен был отпустить трагедию смерти матери и просто отправить Тоуна за решетку, чего тот и заслуживал, но что-то в нем тянулось к этому конфликту. Тоун был убийцей и социопатом с желанием разрушить ему жизнь, но он был единственным, кто мог понять его отчаяние; кто знал, на какую жестокость способен Флэш; кто зачем-то — даже несмотря на эту мнимую неуязвимость и расчет на то, что он окажется слаб и благодарен, — дал ему это признание. Ну, а еще в голове играла угроза: «Я убью твоего отца» — будто бы от извращенной доброты Тоуна можно было сбежать. — Он совершенно не раскаивается и не сожалеет о том, что убил мою маму, — зло произносит Барри. — Он убил Циско, и скоро тот может начать видеть кошмары об этом, и об этом Тоун тоже не сожалел. А я не могу отправить его в тюрьму. Мне нужно, чтобы кто-то другой посмотрел на это. Я не могу сам. — Ты не мог не знать о том, что я скажу. И пришел сюда исключительно за тем, чтобы я тебя в этом убедил. Кризис моральных ценностей, Флэш? — Я не говорю о решении отправить его в тюрьму сейчас. Он обещал убить моего отца, если случится так, что он не попадет домой. Я не могу… — Тогда в чем вопрос? — Что бы ты подумал, если бы Тоун сказал, что будущее изменилось? Хартли тихо смеется и, чуть наклоняя голову вбок, проводит ладонью по лбу. — И какие он привел доказательства? Барри кусает губу. — У него есть очень крутой искуственный интеллект, который, оказывается, создал я из будущего, и который показал ему новые — другие — события будущего. — Я бы сказал, что никакой «очень крутой искуственный интеллект» не придумает невозможный способ вычислить будущее. Как и он. Либо он лжет, либо ты из будущего не… Либо ты гений, раз создал нечто невозможное. Я бы поставил на первое. — Я уже видел, как Гидеон на Вейврайдере просчитывает будущее, и все… предсказания оказываются верными. Хартли скептично подымает брови. — Так что ты думаешь? Мне нужно понять, что он планирует, чтобы его остановить. — Даже если это так, и ты на самом деле будущее светило науки, он может лгать. — Его цель — попасть обратно домой, и он делает все, чтобы сохранить все так, как оно должно быть. Потому что иначе он станет парадоксом и исчезнет. Это было бы бессмысленно. — Он это сказал или ты так думаешь? Барри молчит в ответ, думая над тем, что предполагает Ратауэй. Потому что он и в самом деле может ошибаться с очевидным. Тоун и сейчас может выдавать одно за другое, как делал раньше, когда делал вид, что тренировал его ради исследований и борьбы с преступностью. — И что бы ты сделал? — Есть две вероятности: либо ему для чего-то нужно задержаться в этом времени, либо будущее действительно меняется. Я бы делал вид, что все идет согласно его плану, согласно тому, чего он от тебя ожидает. Но он не может знать о том, что ты уже пережил. Ты можешь попробовать менять именно эти события и посмотреть на его реакцию. Если ты, конечно, можешь быть уверен в том, что твой ИИ или он сам уже не предсказали подобное. Барри хмурится, а затем в голову приходит мысль. — Точно! Он использует свою скорость и переносит Хартли в хранилище времени, даже зная, что Тоун может находиться там и что тот точно в С.Т.А.Р. Лабс. — Черт! Он выпускает дезориентированного Хартли из рук и проводит по консоли Гидеон. — Ты… — Гидеон, покажи газету, — перебивает Аллен, и Хартли прерывает себя сам, заинтересованный тем, что читает. — И на что я смотрю? — Дата. — Двадцать четвертый год… Тебе показывают цифровую типографию, и ты этому можешь поверить? — Гидеон подчиняется моим командам. Или ты скажешь, что Тоун научил ее врать? — Он вполне мог переписать программу. Аллен зло молчит, принимая подобное предположение. Было обидно, что сам к такому он не пришел, особенно учитывая то, что в прошлый раз Тоун хотел, чтобы его разоблачили, и Гидеон Барри в этом помогла… Возможно, тогда он тоже хотел, чтобы они нашли эту комнату. — Гидеон, — обращается Барри, массируя виски. От разговоров о будущем и мотивах Тоуна уже всерьез начинала болеть голова. На месте газеты появляется голографический интерфейс, и Хартли чуть вздрагивает он неожиданности, — было ли такое, чтобы Эобард Тоун переписывал твою программу? — Тридцать восемь попыток, все неудачные. Вы сделали это невозможным. Доступ к моей системе предоставлен только Барри Аллену, Джею Гаррику, Уолли Уэсту… — Что… — не понимает Барри, цепляясь за одно из знакомых имен. — Барту Аллену… — Гидеон, стоп. Джею Гаррику? — Верно. Джей Гаррик, известен как Первый Флэш, отецв комиксах он не связан с Барри и является его «вдохновением», а еще есть такой чувак с другой Земли Мультиверса комиксов, но давайте в каноне этой штуки пусть будет отцом Барри и в оригинальном таймлайне Бартоломью Аллена… Оцепенение охватывает его тело, и ему кажется, будто Зум вновь сломал ему позвоночник. Человек в маске, которого он видел на Земле-2, — его отец под другим именем. В ушах звенит. Мир тускнеет, блекнет, становится трудно дышать. Звон в ушах дополняет отчетливая пульсация сердца. Его отец. Его отец. Не его — его! — отец! У Зума в заложниках его отец! Что бы тот ни планировал с ним сделать, это уже сработало. И было совершенно неважно, что это совершенно другой человек. Барри не знает, сколько он так стоит, пока отдаленно слышит монотонный голос Гидеон и Хартли, но не может ничего разобрать. Он резко вбирает воздух в легкие, надеясь успокоиться по поводу того, что в этом времени, вероятно, еще не произошло. — Нужно… — …нормально? — Что? — выдыхает Барри и оборачивается на звук. А затем нервно улыбается: — Все хорошо. Я в порядке. Нормально. Нужно уходить. И он вновь берет Хартли с собой, пока здесь не появился второй человек, что использовал жизнь его отца против него. Он чувствует, как бешено колотится сердце, как воздух бьет в лицо, и бежит почти вслепую, даже не зная, куда ему нужно. Одежда на нем не воспламеняется, едва замечает Барри, стараясь отвлечься. А затем прямо перед ним появляется кротовая нора. Когда перед ним открывается червоточина, становится по-настоящему страшно. Не по причине ее появления, не потому что он вновь может все испортить, а потому что желание что-то исправить было слишком велико. Имена Ронни, профессора Мартина Штайна блекнут в сравнении: у Зума был его отец! Он чувствует в себе необъяснимую легкость вместе со страхом, которая наверняка должна была объясняться гравитационной разницей, и, возможно, именно поэтому его мысли совсем немного проясняются. Возможно, впрочем, сознание успокаивается из-за того, что это ощущение собственной скорости как части себя уже было ему знакомо, а потому уже не нужно было паниковать, как бы выйти из этого пространства; оставалось только думать о том, куда себя направить. О том, чтобы остановиться, мыслей не было. Но куда ему стоило бежать? Да и стоило ли? В любом случае, он обязан был воспользоваться добротой Тоуна. Перед глазами, точно это его конечная точка, возникают фрагменты. Он думает об отце.

18 марта, 2000

15 декабря, 2014

Возможно, у него получится попасть на параллельную Землю и найти Харри. Возможно, он смог бы остановить Зума еще до того, как тот захватил его отца. Зум был способен открывать бреши, чтобы попадать на его Землю. Возможно, получится и у него.

15 декабря, 2014

Он пытается разогнаться до той скорости, когда мир не просто замедляется, но и становится абсолютно недвижимым. Он вновь думает о собственном отце, что находился в Айрон Хайтс.

27 февраля 2015, 15:22

А затем — вновь — в мысли заглядывает Тоун, что дает отцу путь на свободу.

18 марта 2015, 13:08:31

Ровно пятнадцать лет со дня смерти матери. Он ведь мог бы… Тоун давал, хочет дать ему этот шанс, и он мог бы быть вполне реальным. Таким же реальным, как шанс сказать прощальные слова своей матери.

18 марта 2000, 21:16:49

Он жаждет вновь оказаться в своей детской комнате, но — «Сколько людей может умереть, если твоя мать будет жить?» — Ронни, Штайн, тысячи безликих незнакомцев, через которых ему пришлось бы перешагнуть. И через скольких он перешагнет сейчас? Он больше не знает, как безопаснее. Возможно, кротовая нора открылась перед ним не по причине адреналина в крови, тревоги и желания все исправить в голове. Возможно, он мог бы исправить последствия своих ошибок.

1 февраля 2015, 13:16:03

Он мог бы спасти Ронни и профессора Штайна — они оба не должны были умирать, и все это было лишь его ошибкой. Тысячи незнакомцев. Он почти хочет остановиться в этот один момент, начать все заново, но не позволяет собственный эгоизм и страх, что на этот раз все станет еще хуже. Он не может отказаться от того, чтобы Тоун отдал ему это признание, не может так подставить отца. Отец — это все, что у него оставалось.

17 марта, 13:08:31

Он вновь оказывается на берегу. Он выпускает Хартли из рук, слишком истощенный, чтобы держать того, и смотрит вперед. Море было спокойным. А затем он судорожно возвращается к Хартли, потому что тот до сих пор не двигается. Барри нервно опускается возле него. Тело никаким образом не было повреждено от гравитационной силы; он прикладывает пальцы к артерии на шее Ратауэя и шумно, облегченно выдыхает, задирая голову вверх. Пульс присутствовал. Аллен не может объяснить себе, почему согласно всем законам физики Хартли не разорвало на части, не скрутило от приливных сил, почему тот оставался жив, и он просто винит себя за собственную глупость; за то, что это случилось. Ему не стоило путешествовать во времени — ни разу больше. Но он вернулся всего лишь на день. Он сделает все то же самое, что делал до этого — как учил Тоун. Возможно, ему просто повезло. Возможно, все дело было в Силе скорости. Барри обеспокоенно садится на траву возле Ратауэя и смотрит вдаль. Теперь ему вновь придется переживать тот диалог с Тоуном, но по крайней мере он будет более сдержанным. Будет знать о том, что может произойти, чего хотелось бы избежать. Человек, убивший его маму, не должен был получать никакого преимущества над ним, не должен был влиять на его сознание таким образом. Он больше не может опираться на него в своем одиночестве и не должен опираться на Хартли как на единственного (помимо Тоуна), кто может дать ему совет, помочь ему. То, что он делал прежде, — сокрытие правды от близких, ложь и боль от постоянных выборов, может ли он переписывать историю или же обязан соблюдать порядок, чтобы не стало хуже — все это сводило с ума, все это было неправильно. Он уже совершил эту ошибку, послушавшись Джо, когда не рассказывал Айрис о том, кто он такой. Ронни и профессор Штайн были мертвы. Кейтлин перестала улыбаться. Линда Парк, с которой он теперь не встречался, каким-то образом перейдет из раздела спортивных обзоров и станет писать такие статьи, что будут достойны первой страницы в двадцать четвертом. Барри жмурится, а воспоминания, словно он до сих пор находится в червоточине, сменяются одно за другим.

13:10

Проходит всего целых две минуты, когда Хартли начинает шевелиться и приходит в сознание, а Барри по-прежнему не может посмотреть на Ратауэя, ощущая себя виноватым во всем, что происходит вокруг него. Он мог спасать чужие жизни как Флэш, бороться с преступностью, но по-прежнему портил жизни людей, что его окружали. Неудивительно, думает Барри, что кто-то, как Тоун, что не признавал границ правильного и неправильного, мог его ненавидеть. Хартли садится рядом, смотрит сначала на него, а затем замечает море, что было спокойным: вчера-сегодня на небе совершенно не было темных туч, готовых облить дождем весь Централ Сити. — Ты идиот, Аллен, — слышится рядом. Раздается писк «Браслета дружбы», и уже даже это не может развеселить его хотя бы на мгновение. — Зачем ты взял с собой меня? Зачем вообще это сделал? — Я… я не планировал вот так. Прости. Хартли встает на ноги и отворачивается от него, осматриваясь по сторонам. — Где… в каком времени мы? — Один день назад, семнадцатое, — отвечает Барри, доставая из кармана телефон. — Хорошо. Что насчет правил путешествий во времени? Барри неловко улыбается, словно его никоим образом не беспокоило то, что он до сих пор так и не узнал правил: — Я и сам понятия не имею. Главное, что я понял… что мне сказал Тоун, так это не говорить о будущем ни с кем другим, чтобы не испортить все на свете. Ратауэй оглядывается на него, поджимая губы, точно безмолно подтвержая, что он, Барри, точно идиот. — Какая из существующих гипотез верна? Я могу делать все, что захочу, в рамках разумного? Или мне стоит повторить каждое свое действие, что я совершал до этого? — Я думаю, что последнее приведет к тому, что ты навечно застрянешь в одной петле, из которой будет невозможно выбраться, пока ты все же что-нибудь не изменишь. Хотя в прошлый раз Тоун советовал мне поступить именно так, а он должен знать об этом больше, чем я. — Безрадостно. — Но… в последний раз, когда я переместился во времени, версия меня из прошлого растворилась из существования, замещаясь, — он указывает на себя ладонью, — мною. И после, — говорит Барри, а в груди зарождается надежда, что заставляет его подняться на ноги, — я проверил по спутникам С.Т.А.Р. Лабс: он не исчезал до тех пор, пока не встретился со мной. Я появился за минуту до того, как он исчез. Возможно, нам просто стоит не появляться на виду какое-то время, чтобы не повторять этот день? — Одна минута разницы — не слишком много. Нужно быть уверенным, что так оно и работает. — Где ты находился вчера в это время?

13:11

Квартира, которую снимал Хартли, была полностью загружена техникой; пахло так, будто тот очень долго работал с паяльником. Ратауэй вздрагивает от резкого звука и поднятого ветра, отчего бумаги на столе, за которым работал Хартли, подымаются вверх и затем падают со стола на пол. Барри счастливо выдыхает: он может занять место двойника немного позже, как и Хартли. Тот оборачивается: — Флэш, — произносит он с каким-то облегчением. Возможно, Ратауэй опасался того, что Тоун может убить его в любой момент, если пожелает. — Хартли, — приветствует его он. — Завтра, в семь вечера, нужно будет встретиться. На том же месте. — И для чего же? Ты уже здесь, почему бы не закончить с этим сейчас. — Завтра, — настаивает Аллен и добавляет: — Ты, возможно, все поймешь чуть раньше. И не говори с Циско до этого момента. — Что происходит? И он оставляет того одного, торопясь обратно.

13:12

— Я оказался прав, — сразу говорит Барри, — твой двойник остался на месте. Я сказал ему прийти сюда завтра вечером. — Замечательно, мне не придется заново работать над своими перчатками, — саркастически произносит тот. — Я из прошлого сразу пойму, как только Циско станет требовать от меня свой выигрыш. — Я попросил его не связываться с ним до завтра. — Удивительно, как ты можешь сочетать в себе и глупость, и зачатки ума, Аллен, — комментирует Ратауэй, и Барри нервно усмехается. Тот был прав, указывая на его глупую имульсивность. Они оба молчат, не зная, что сейчас делать, а затем Хартли внезапно произносит: — Получается… Тоун не знает до конца, как работает время. Барри хмурится: о чем тот говорил? Обратный Флэш управлял событиями пятнадцать лет, чтобы прийти к желаемому результату — и у него получилось бы, если бы Эдди тогда не выстрелил, чтобы спасти всех. — Он путешествовал во времени столько раз, что знает о том, что и как должно работать. — Тогда почему он наставлял тебя повторять каждое свое совершенное в прошлом действие? — Возможно… у него был план на этот случай. Я не знаю. Может, он рассчитывал на то, что я повторю свое каждое действие в прошлом, но не застряну в петле, не стану путешествовать во времени еще раз. Он помешан на будущем, а то, как я тогда вернулся в прошлое, могло ему все испортить. — Весь его план, судя по тому, что ты рассказал, состоял в том, чтобы построить С.Т.А.Р. Лабс и дать тебе скорость. Ты его переоцениваешь. Барри в ответ молчит, задумываясь над этими словами. А затем Хартли спрашивает: — И что делать сейчас? Барри нервно смотрит на Ратауэя и, глядя на то, как тот был совершенно так же обеспокоен произошедшим, как и он, если не больше, немного успокаивается. Он не был один, даже если Хартли по-прежнему оставался мудаком. — Не знаю, как ты, но я хочу пиццу. Десять пицц. И он бежит вместе с Хартли в Кост Сити.

13:22

— Обратно до Централ Сити я лучше доберусь транспортом, — раздраженно произносит Ратауэй, и Барри виновато поджимает губы. Всё это время они молча смотрели друг на друга в ожидании того, как им принесут знаменитые пеперрони из «Папы Джонса». Они едят так же, не разговаривая, и лишь в конце, когда они собираются уходить, а Барри оплачивает обед, тот усмехается: — Как ты еще не обанкротился? — Циско сделал для меня специальные батончики в десять тысяч калорий. Но я не могу питаться только ими, — отвечает Аллен, а затем смущенно добавляет: — И раньше С.Т.А.Р. Лабс оплачивали мне все расходы на еду. «В компенсацию за все проводимые исследования о моей скорости», как говорил Тоун. — Раньше? Барри секунду сомневается, а затем все же отвечает: — Тоун завещал мне все активы и помещения, что принадлежали С.Т.А.Р. Лабс. Ратауэй приподнимает брови, но молчит в ответ. — Нужно придумать, где остаться до завтра, — замечает Барри. — Ты во всем этом виноват, так что ты и придумывай. Барри кивает на справедливое замечание Хартли, поджимает губы, а затем спрашивает: — Ты боишься, что он убьет тебя? Хартли смотрит на него тяжелым взглядом и молчит. А Барри не обещает его защитить — потому что не знает, смог ли бы.

13:04

Он бежит в свою лабораторию в участке, собираясь встретиться со своим двойником из прошлого, оставив Хартли добираться до города на транспорте. Тот должен был появиться лишь вечером, встретившись с собой из прошлого. Аллен надеется на то, что все в порядке, что ничего не случилось вновь по его вине. Барри Аллен, что находился в участке, держит в руках мобильный с сообщением от Тоуна. Как он помнит, он тогда простоял минуты три, глядя на короткий текст о том, что Обратный Флэш желает с ним встретиться. Барри Аллен, что находился в участке, почти не реагирует на поднимаемый им ветер, на разлетевшиеся бумаги. Последнее, что тот произносит: — Опять? — устало и обреченно. А затем исчезает. Барри издает нервный смешок, а затем пытается набраться решимости встретиться с человеком, что сейчас должен отдать ему признание в убийстве матери. На этот раз он не позволит Тоуну наслаждаться его эмоциями, его беспомощностью.

13:07

— Зачем я нужен? — повторяется он, притворяясь, что не знает о том, что должно было произойти. Тоун достает из кармана флешку, и Барри охватывает облегчение: он нигде не ошибся, Тоун по-прежнему собирается это сделать. Тот открывает рот, чтобы начать говорить, но Аллен его прерывает, повторяя то, что он предположил в прошлый раз: — Она пустая, верно? Тебе было бы невыгодно отдавать признание так просто, пока ты здесь. — Нет, — отвечает Тоун, — я действительно записал это видео, о котором ты говорил. Ты упомянул, что в твоем времени я сказал… — Я знаю, что там было помимо признания. — На этом видео не будет этих слов, — говорит Тоун, и Барри вновь, несмотря на всю свою решимость, чувствует, как комом в горле застревает сожаление. О чем он мог сожалеть? О том, что было связано с самим Тоуном, неспособным на что-либо, кроме ненависти? О своих родителях, о своей поломанной жизни? О том, что где-то далеко, за пределами этой Земли, существовал человек — копия его отца, — и он не мог его спасти? Он сжимает ладонь в кулак, едва слышно хрустя суставами. — Почему? — спрашивает Барри, и ему зачем-то вновь нужно услышать ответ на этот вопрос. — Я просто хочу подарить тебе это признание. Без того, чтобы шантажировать им, без этой фразы, что я сказал тебе в другом сообщении. Я знаю, что ты смотришь на меня и видишь во мне злодея, но все, что я делал, было просто необходимо. Твоя жизнь стала куда лучше, когда я в нее вмешался. Благодаря мне ты стал лучше. К этому Барри готов не был. Он старается успокоиться, контролируя дыхание, но слова Тоуна — точно удар в солнечное сплетение. Он молчит, не зная, как контролировать свою ярость: он уже пообещал себе, что не поддастся эмоциям, но тяжелые слова отражаются о стены Хранилища времени, и Барри отовсюду слышит тихое эхо, что закладывает уши. «Твоя жизнь стала лучше, когда я в нее вмешался». Он вновь хочет ударить Тоуна — настолько сильно, что тот окажется без сознания; настолько сильно, что окажется при смерти. — Ты хочешь, чтобы я понял твои мотивы. Хочешь, чтобы я был тебе благодарен. — И разве это не так? — спрашивает Тоун о том, что до сих пор скручивало и запутывало его мысли. Благодарным Тоуну быть не за что; и все же какая-то его часть ощущала признательность — совсем мелкая, такая, что прислушаться к ней было почти невозможно, но она настойчиво ныла, словно старая рана. — Ты хочешь, чтобы я увидел в тебе хорошее, — вспоминает Барри, — не просто понял твои действия и мотивы. И та фраза, что ранее казалась смехотворной, теперь дает ему ощущение утерянного контроля. Тоун зависел от него. Не просто по причине того, что он нужен был ему целым и невредимым, но по какой-то причине зависел от его, Барри, отношения к нему. Возможно, именно поэтому тот так наслаждался его ненавистью, когда испытывал ее сам. Барри смотрит на человека напротив: на приподнятые брови на лице Тоуна, будто тот крайне удивлен тому, к какому выводу приходит Аллен; на то, как через мгновение тот хмурится, нервно играясь с флешкой, зажатой в его пальцах. И Барри понимает, так четко, как никогда: он может воспользоваться этим контролем. Тоун никогда не играл по честным правилам, так почему — с ним — стоит ему? Он, едва пересиливая самого себя, произносит: — Спасибо.

13:15

Злость и обида на себя за только что произнесенное жестокое для него самого слово благодарности удивительным образом мешаются с чувством превосходства, победы — точно теперь он мастерски может использовать полученное знание и взять от Тоуна все, что ему было нужно. Он опускает голову, не способный смотреть на человека напротив. Скорость. Если у него все получится, то он сможет остановить Зума. Человек в маске — двойник его отца, настоящий Джей Гаррик — будет свободен; дочь Харри никогда не окажется похищенной Зумом; Кейтлин, только оправившаяся после смерти Ронни, не будет предана психопатом, притворявшимся героем; его самого не станут мучить кошмары о том, что Зум может убить Пэтти, а позвоночник его так и останется целым. Тоун выглядит так, что Барри хочется запечатлить это выражение лица на фотографии, и он невольно подаётся вперёд, разглядывая. На одно кратчайшее мгновение Барри чувствует себя только победителем, с замолчавшей совестью и мыслями о том, что он будет делать дальше. А затем Тоун издает мелкий низкий смешок, и по спине Барри проходит холодок. Аллен встречает взгляд Тоуна, острый и опасный. Он хмурится, поджимает губы и вздыхает, раздумывая над тем, как ему ответить на очевидное недоверие, а затем, спустя несколько секунд, произносит: — Я никогда не хотел вражды с тобой. И… — Барри чувствует тяжесть в груди, когда заставляет себя произнести следующие слова: — год назад я был счастлив, когда считал тебя своим другом, Тоун. — Я знаю, — отвечает тот и улыбается. — Я это видел. Барри глубоко вздыхает и прячет руки за спиной, сжимая ладони в кулаки. — Это все, зачем ты привел меня сюда? Наступает небольшая пауза, и Барри, нахмурившись, вглядывается в профиль Тоуна, что выглядит слегка задумчивым. Возможно, тот — снова — понял, что он уже проживал этот момент. — Да, — наконец отвечает он. Барри, что по-прежнему держит руки за спиной, скрещивает пальцы меж собой: к каким выводам мог прийти Тоун, подумав, что Барри вновь путешествовал во времени? Особенно в условиях того, что с будущим что-то не так. — Забирай. Аллен на секунду хмурится и неторопливо делает несколько шагов вперед, наблюдая за тем, как Тоун раскрывает ладонь, позволяя ему взять то, чего он хотел всю свою жизнь. На лице невольно возникает усталая улыбка, когда он наконец держит флешку в руках, и Барри становится стыдно — перед образами Ронни и профессора Штайна в голове, перед Кейтлин и Циско, перед Клариссой и Легендами — за мысли о том, что его путешествие во времени принесло наконец что-то хорошее. А затем Барри замирает от слов Тоуна: — Одна маленькая деталь. Ты сможешь увидеть признание уже после того, как я окажусь в своем времени. Я узнаю, если ты сделаешь иначе. И я очень надеюсь, что ты больше не станешь совершать что-то глупое, как влезать в мою банковскую ячейку с завещанием. Барри замирает, но от такой явной угрозы ему отчего-то не страшно: все мысли вертятся вокруг отца, что сможет выйти на свободу. — Нет, — произносит Аллен в ответ и разворачивается, чтобы покинуть Тоуна. И уже затем, в десятках миль от лабораторий, разглядывая устройство, зажатое в ладони, Барри думает о Зуме, о настоящем Джее Гаррике, которого тот держит в заложниках. И понимает: Тоун был прав, даже не говоря этих слов. Он по-прежнему никогда не будет счастлив.

13:28

Он оказывается внутри камеры отца быстрее, чем принимает решение о том, куда ему стоит идти сейчас. — Привет, пап, — произносит он, и вид его отца — живого, с удивлением в глазах от его неожиданного прибытия — придает силы. До сих пор зажатая в кулаке флешка придает облегчения. — Барри! — восклицает его отец и тут же обнимает. Тот стоит так несколько секунд, а затем отстраняется с живым беспокойством, спрашивая: — Ты в порядке, Барри? — Да-да, я в порядке, — успокаивает Аллен в ответ. — У меня есть хорошие новости, пап, — он слишком широко улыбается. — Он признался. Ты скоро выйдешь отсюда, пап. И он показывает флешку, что держал в ладони. — Тебе осталось немного, пап, — повторяет Барри, — тебе больше не нужно ждать целых семь месяцев, чтобы выбраться отсюда. — Барри… — зовет его отец. — Барри, что же ты ради меня сделал? Он видит, как его отец начинает беспокоиться за него, не радуясь тому, что сможет стать свободным человеком. — Нет-нет, я не делал ничего, пап. Тоун просто дал мне это. Просто на условии, что я освобожу тебя, когда его уже здесь не будет. Губа Барри слегка подрагивает: ему было стыдно произносить эти слова перед отцом, стыдно было признавать, что он слишком боялся посадить Тоуна в одну из камер ускорителя и тут же оспорить в суде статью отца — и наплевать на будущее под неизвестной угрозой; на страх перед тем, что из-за Тоуна могут погибнуть люди. Стыдно было за то, что уверенность в своих способностях то приходила, то уходила, словно зависела от некого фактора извне. И Барри, прерывая отца, извиняется за свою слабость, что мешала отцу выйти на свободу ещё раньше.