Не без грехов

      Коннор, со всей его загульной, пропащей жизнью пах мокрой, синтетической шерстью, уличной пылью, горьким шоколадом, дешевым кофе из автомата и крепким табаком. Никотин пропитал собой его пальцы, вьющиеся волосы и язык; впечатался в одежду: в любимую шапку, потасканную куртку и прожженные в нескольких местах нелепые митенки. Сначала Конрад сопротивлялся и запрещал. Через два месяца с позором сдал ему лоджию, а через еще три – когда детектив Рид стал неприлично частым гостем его (их?) квартиры, – все-таки купил им пепельницу и поставил ее на кухонный подоконник. Они смотрели на него с ехидным весельем в глазах; он – говорил, что если ему хоть что-то не понравится, то оба и близко не подойдут к его порогу.       Конраду всегда нравились правила, их наличие всегда вносило в происходящее ясность и порядок. Закрывать дверь, открывать окно, не выкуривать по полпачки за раз, не трясти на ламинат и поверхности пеплом (или сразу же убирать за собой), как минимум раз в неделю мыть пепельницу и не раскидывать курительные принадлежности там, где бог пошлет. Все было до смешного просто. Ничего такого, что было бы за гранью. Конраду казалось, что его брат все же не настолько недалекий, чтобы не справиться со столь банальными предписаниями. Коннору же, кажется, хотелось удивлять и повергать в шок.       Конрад чувствует это еще с лестничной клетки, шести шагов не доходя до порога. Этот навязчивый, удушливый, выедающий глаза и обоняние запах; горький, терпкий и тошнотворный. Конрад прикрывает глаза и трет пальцами переносицу, наивно стараясь представить, что все это – лишь дурной сон. Не работает. С его ясным чувством реальности и окружения – это никогда не срабатывало. Конрад молчит, потому что в голове его нет подходящих мыслей, а в устах – подходящих слов. Все это наваливается на него какой-то усталостью, безразличьем и едва ощутимым разочарованием.       Ключ скользит в замке тихо, едва слышно похрустывая хитроумными перемычками и грузиками.       Дым витает под потолком и стелется по полу, занимает витками своими все пространство. Серые разводы на белоснежном пластике, чуть обуглившийся край ворсистого ковра, забытый на журнальном столике неоново-желтый бонг. Конрад неспешно снимает пальто и шарф, ставит в обувницу туфли; видит краем глаза, как стихает возня на диване, чувствует, как пристально на него смотрят, как прячут схлынувшее вмиг веселье по карманам и отстраняются, наивно полагая, что он не заметил. Коннор не паникует, но дергается, мечется в своей тихой истерике не зная, что делать и как все исправить, потому что страшнее братского, отстраненного молчания, лишь незаурядная, тихая смерть.       ― Ты сегодня рано, Конрад. Отпустили, ― Коннор бросает нервный взгляд на часы и шевелит губами, считая в обратную сторону, ― на три часа пораньше, а?       ― У тебя двадцать минут на сборы. Я пока позвоню маме, попрошу, чтобы она приготовила комнату к твоему приезду, ― вместо ответа цедит Конрад, даже не удостоив брата взглядом и уходит на кухню, оставляя Коннора с его спешно засобиравшимся дружком и окутанной зловонным дымом тишиной.       Конрад не торопится, размеренно заливает чайные листья водой и наблюдает за тем, как они разворачиваются, подкрашивая кипяток в бледно-зеленый оттенок. Все в нем какое-то глухое и отупевшее, а за ребрами словно растекается вакуум – такое странное сочетание тяжести и, почему-то, спокойствия. Конрад слышит возню и приглушенную ругань, звон пощечины и хлопок входной двери, слышит приближающиеся шаги, видит, как нерешительно мнется за матовым стеклом братская фигура, и слышит, как тот, фыркнув, уходит, запальчиво хлопнув дверью спальни. У Коннора всегда наличествовало это невероятное почти качество, перевирать все так, чтобы выставить себя обиженной и оскорбленной благодетелью, а всех остальных – сынами Иуды и Вавилонской Блудницы.       Тишина растягивается на четырнадцать минут. Десяти хватает на то, чтобы все чаинки опустились на дно; еще четырех, на то, чтобы налить себе чаю с парой ложек коричневого сахара и долькой лимона, и кое-как (игнорируя брезгливость) расположиться на диване в неряшливо прибранной, застуженной из-за настежь открытых окон гостиной. Водрузив на переносицу очки и положив на подлокотник планшет с выгруженными в него материалами по последнему делу, Конрад подпирает подбородок кулаком и погружается в размеренное чтение. У Коннора осталось каких-то три минуты, а Конраду хватит и тридцати секунд, чтобы поставить мать в известность и получить ее одобрение – старшего своего сынка она всегда любила сильнее, чем незапланированного младшего.       ― Конрад, ― такой слабый, блеющий голос, звучащий так надрывно и трагично, словно бы окрашенный в глубоко синий цвет печали и раскаяния. Конрад не верит, не смотря на него отпивает из чашки и делает еще несколько пометок в файле.       ― Да, брат?       Когда он обращается к нему так – деланно официально и подчеркнуто безразлично, – то похож на самую омерзительную и бездушную тварь во всем мире. Конрад знает, как выглядит со стороны; знает, как это давит Коннору на нервы. Знает, и намеренно пользуется этим.       Он слышит, как шумно сглатывает Коннор ( лжец ). Слышит, как тяжело и намеренно громко он опускается на колени ( манипулятор ). Видит, – самым краем глаза, – его сломленную позу: опущенные плечи, поникшая голова, висящие плетьми руки. Поза подчинения и покорности. ( “Не смотри. Не обращай внимания. Не поддавайся” ). Конрада раздражает то, как предательски слабеет его внимание, и как синий на светло-сером текст отчета расплывается перед глазами в неразборчивые кляксы. ( “Не смей смотреть. Не смей. Не смей. Не смей” ).       ― Конрад.       Его ведет и скручивает, когда он замечает движение; когда понимает, что Коннор прогибается, едва не касаясь грудью пола и на полусогнутых тянется к нему, прижимаясь колючей щекой к боковине его голени. Это – подло. Конрад безмолвствует, пристально вслушиваясь в чужое, нестройное и словно бы действительно взволнованное дыхание, и в ощущения собственного предательского тела. Коннор действует осторожно и касается неспешно, словно хищника пытается приласкать; зная, что любой неверный жест, любой неверный шаг – прямая дорога к затяжной боли.       ― Конрад, взгляни на меня, ― уверенней, тверже, четче, ( “Нет, нет, нет. Только не смотри” ), ― я хотел показать это вечером, хотел, чтобы тебе понравилось.       ( “Проиграл. О п я т ь” ).       Коннор обтянут ремнями – широкими и тонкими полосами черной, матовой кожи хитроумно переплетенных портупей, смотрящихся вызывающе контрастными на его бледной, почти полупрозрачной коже. Конрад сглатывает (слишком шумно) и рефлекторно облизывает нижнюю губу, ослабляя резко ставший тесным узел галстука. Широкий ошейник в пол горла; черная кожа и серебристые кольца, треугольниками и ромбами сплетающиеся на груди; тонкий, раздваивающийся пояс на талии, ремешками-подвязками соединенный с плотно обхватывающими крепкие бедра портупеями; широкие наручи на запястьях, заманчиво позвякивающие не застегнутыми карабинами. Конрад наблюдает за ним до боли внимательно: за тем, как выпрямляется, вновь встав на колени и осев на пятки; за тем, как соскальзывает с плеча тонкая (толком ничего не прикрывавшая) простыня; за тем, как касается пальцами груди и живота.       Конрад старается не смотреть в его лицо, не смотреть в его глаза, не видеть поселившегося во взгляде выражения. Он нервно поправляет очки, задвигая их к переносице, встряхивает головой и закинув ногу на ногу, старается принять вид наиболее непринужденный и вернуться к работе. Время Коннора истекло три минуты назад, а он так и не позвонил матери; даже не знает, сделает ли это вообще. Текст расплывается перед глазами, мысли роятся как попало, а в глотке неумолимо сохнет.       ― У тебя почти стоит, Кори. Я же вижу, ― в голосе Коннора проскальзывает неприкрытое самодовольство и это становится той самой ошибкой, которую Коннор так стремился не допустить, но забылся на каких-то пару минут.       Звук хлесткой пощечины звучит почти оглушительно.       ― Награда за наблюдательность, ― Конрад рокочет, говорит этим тихим, грудным голосом, не скрывая ни отвращения (в том числе и к себе), ни раздражения, ни презрения. Если хочет поиграть – игра будет. В конце концов, он всегда успеет его выгнать. Конрад пихает братца ногой в грудь, валит на пол и отложив в сторону планшет и очки, опускается рядом, коленом несильно передавливая его шею и опираясь ладонью о тяжело вздымающуюся грудь – зафиксировал и стреножил. Коннор ежится под его взглядом. Коннор почти бесится, потому что лицо у Конрада делается непроницаемым и безучастным, из-за чего он не может “прочитать” его так же легко, как своих менее дальновидных и более открытых дружков. Конрад замирает над ним с занесенной для удара рукой и наблюдает за тем, как Коннор забавно жмурится, тщетно пытаясь закрыться руками.       ( “Ударю или смилуюсь – угадай…” )       ― Конрад…       ― Заткнись. Пожалуйста.       ― Кон…       ( “Ударю. Заставил” )       Коннор дергается и смотрит на него затравленным, почти испуганным взглядом, и все это действительно похоже на правду, а не на лживую вуаль. Конраду нравится то, как быстро краснеют от ударов братские щеки; нравится этот панический блеск в глазах, это непонимание, эта растерянность. Конраду нравится то состояние, в которое Коннор впадает всякий раз, когда осознает, что затеянная им забава разыгрывается вовсе не по его правилам.       ― Я же просил о тишине. Вежливо попросил.       Конрад убирает колено с его шеи (медленно) и прикладывает холодную ладонь к его лицу (Коннора передергивает), поглаживает, подушечками пальцев очерчивая почти сразу заалевшее место удара и смотрит глаза в глаза. Он опускает руку ниже, пропуская ее под затылок и вплетает пальцы в вихры волос, сжимая, отстраняясь и надавливая, вынуждая вновь подняться на колени и покорно замереть на месте. У Коннора не стоит, но он напряжен и мелко дрожит не то в страхе, не то в предвкушении.       ― Сидеть, ― коротко и четко командует Конрад, отпуская его, выпрямляясь и отходя в спальню, чтобы неспешно там раздеться, сложить вещи ровной стопкой и заглянуть в неприметную, задвинутую в стеллаж тканевую коробку, откуда он достает плотную маску для сна, смазку и короткий, хлопковый шнур. Возвращается он уже в неглиже, плотно закрывает окна, чтобы не дуло по полу (кожа Коннора вся покрыта мурашками) и устраивается, наконец, на диване, откладывая все лишнее в сторону и похлопывая по колену – жестом подзывая Коннора ближе к себе. Когда тот пытается встать, Конрад отрицательно покачивает головой и взглядом указывает на пол, сладко и мягко улыбаясь, когда брат понятливо и покорно опускается на четвереньки. Цепочки и колечки, вся эта его кожанная сбруя позвякивает и поскрипывает, пока он медленно, не поднимая головы, влачится к нему, едва не прижимаясь грудью к полу и выгибаясь так, что острые его лопатки выступают высоко вверх, натягивая кожу. Коннор кладет руки на его колени и взбирается выше, усаживаясь на его бедра и нерешительно устраивая свои ладони на его плечах.       ― Ты повел себя отвратительно, Коннор. Да?       Кивок.       ― Ты признаешь, что виноват, Коннор?       Кивок.       ― Ты хочешь загладить свою вину, Коннор?       Кивок.       ― Ты отвратительная, распутная мразь, Коннор. Абсолютный грешник, не забудь потом покаяться.       Конрад посмеивается (Коннору почему-то совсем не смешно) пальцами обхватывая запястья Коннора и заводя их ему за спину. Щелкает, фиксируя, карабин. Коннор выпрямляется и расправляет плечи, словно жаждущий продемонстрировать себя со всех сторон; словно не чувствует себя пойманным, зажатым и лишенным воли. Конрад закрывает маской его глаза и не без удовольствия наблюдает за тем, как нервно дергается конноров кадык.       ― Двигаться, только если я разрешу. Говорить, только если я разрешу. Прикасаться, только если я разрешу. Просить, только если я разрешу. Кивни, если понял.       Коннор кивает – быстро, четко и послушно, – и тут же вздрагивает, чувствуя, как холодные братские ладони ложатся на поджарые бока, сдавливая и кончиками пальцев подлезая под тугие ремни, поглаживая по алым линиям-меткам. Коннор поводит плечами и отворачивает голову в сторону – его бедро сразу прижигает ударом (“двигаться, только если я разрешу”), заставляя вернуться в исходное положение и замереть.       Конрад оглаживает пальцами его бока, перебирает косые мышцы и ребра, гладит по напряженному животу и скользит пальцами по кожаным ремням. Он надавливает большим пальцем на его левый сосок (Коннор закусывает губу – Конрад не против) и поглаживает круговыми движениями, растирая и дразня, а после сжимая и мягко, плавно выкручивая. Конрад неторопливо ласкает внутренние стороны его расставленных бедер, сгибы локтей, едва ощутимыми прикосновениями обводит черты лица и вновь терзает грудь и соски, заставляя невольно дергаться и дышать глубже. Конрад надавливает большим пальцем на его покрасневшие от укусов губы и проталкивает его в приоткрывшийся рот, широким и цельным движением проскальзывая подушечкой по мягкому языку, и пристально наблюдает за тем, как плотно сжимаются губы вокруг пальца, и как Коннор робко, а после (не почувствовав удара) все уверенней сосет, высовывая язык и опускаясь как можно ниже – он смог бы принять еще, да мешает перепонка.       Конрад довольно хмыкает и отнимает руку, скользя ей по конноровой шее, по груди и по животу. Вот теперь у него (у них обоих) стоит действительно крепко. Покрасневший, блестящий от проступившей смазки член подергивается в нетерпении, то приподнимаясь едва не к самому животу, то опадая. Конрад обхватывает его пальцами у основания (Коннор судорожно хватает ртом воздух и явно, что сглатывает жалкий скулеж), проводит по всей длине и тянется к хлопковому шнурку. Он делает все неторопливо, медленно, позволяя Коннору ощутить и прочувствовать все происходящее. Он сворачивает шнур в петлю и поглаживает ею нижнюю часть члена, медленно скользя спиралью вверх и обратно вниз. Черная, хлопковая и умеренно тугая “восьмерка” оборачивается в несколько витков вокруг основания члена Коннора и в пару-тройку у основания его яиц, чтобы растянуть все это на как можно более продолжительное время. Коннор страдальчески и самую малость возмущенно фыркает с кратким “н-нгх” и затихает, свешивая голову к груди.       Конрад рук не убирает, напротив – опускает их вниз. Вновь гладит по бедрам, задевает ребром мошонку и соскальзывает дальше, к ягодицам, почему-то подозрительно влажным. Конрад приподнимает бровь и оттянув в сторону ягодицу Коннора прикасается к нему двумя пальцами. В ноздри бьет синтетический запах клубники, а под подушечками расплывается скользкое и бархатистое, медленно и густо стекающее по бедрам с вызывающе и рефлекторно приподнятых ягодиц. Он так хотел выслужиться, что позаботился даже об этом. ( “Как мило” ). У Конрада почему-то от этой мысли крепнет лишь сильнее, и он с тенью нетерпения проталкивает внутрь Коннора средний и безымянный пальцы, медленно поглаживая его изнутри и позволяя уткнуться лбом в свое плечо.       Коннор кусает (сжевывает наживую) собственные губы, сжимает руки в кулаки и часто-часто дышит, хрипя, лишь бы не застонать в голос. Конрад неторопливо трахает его пальцами, проталкивается как можно глубже, ищет и надавливает, чувствуя, как брата вскидывает и встряхивает, чувствуя, как с прижавшегося к конрадову животу члена Коннора течет сильнее. Ему так хочется потереться, так хочется подмахнуть бедрами, сделать хоть что-нибудь (Конрад слышит (чувствует) все эти микроимпульсы в его дрожащем теле), хоть как-нибудь поменять правила, но боль пугает и он терпит, позволяя издеваться и изводить себя неспешно и со вкусом. Конраду почти больно, но он терпит и молчит, вслушивается в то, как влажно чавкает и хлюпает между чужих ягодиц от все стекающей смазки.       ― Хочешь чтобы я взял тебя, Коннор, м? Медленно насадил бы на себя, толкнулся бы глубже, плавно и до самого основания. Чтобы ты похотливо терся задом о мои бедра, желая почувствовать меня еще глубже? Тебе не терпится почувствовать это, может, даже попробовать контролировать это. С тебя, кстати, течет куда сильнее, чем обычно. Нравится чувствовать себя пойманным? Если ты будешь хорошо вести себя и будешь послушным, то мы можем чаще практиковать подобное. Я куплю тебе пару вибраторов, может даже пробку, чтобы ощущения были еще острее и разнообразнее, ― Конрад прикрывает глаза, трется носом о его шею, все так же неспешно и глубоко толкается в него пальцами и хрипло шепчет в шею, чувствуя, как Коннор, вместо ответа, то и дело сжимается вокруг него и сдавленно мычит, из последних сил самообладания контролируя собственное тело.       ― Пожалуйста, ― позорно и сдавленно скулит Коннор в его шею и вздрагивает всем телом, когда ладонь свободной руки Конрада звонко врезается в его ягодицу (“говорить, только если я разрешу”).       Конрад с влажным хлюпаньем вытаскивает из него пальцы, оттирая их о диван ( “не забыть вызвать клининг” ) и отпихнув его от себя, вновь заставив встать ровно, подхватывает ладонью под горло выше ошейника, мягко сдавливая пальцы. Коннора потряхивает и дергает, он заживо сходит с ума из-за того, что ничего не видит, что не может полагаться на предположения. Конрад сползает чуть ниже и приподнимает бедра, головкой члена притираясь к его скользким от смазки ягодицам. Коннор выпрямляется, – словно палку проглотил, – и прогибается в пояснице, подстраиваясь и открываясь.       Конрад улыбается и дышит чаще (недостаточно, этого недостаточно, но он должен терпеть), чувствует, как головка проскальзывает по влажной ложбинке, чувствует, как поджимается и пульсирует вход. Воздух пахнет похотью. Коннору не терпится, Коннор жадный, распаленный и похотливый, и он пытается поймать член пальцами, зафиксировать и насадиться, почувствовать, наконец, внутри, ощутить наполненность от которой сводит у горла. Конрад рычит, пальцами крепко сжимает его шею и легко бьет по щеке (“прикасаться, только если я разрешу”).       Коннор – маленький и неисправимый сукин сын, пытающийся нарушить любое встающее на его пути правило.       ― Я могу вновь продолжить пальцами, если ты будешь самовольничать, ― зло хрипит он и Коннор замирает, подбирает руки, стараясь поднять их как можно выше и отрицательно качает головой, не может допустить такого разочарования. Конрад улыбается ему, вновь похлопывает по щеке и пропускает руку под его напряженными бедрами, сжимая свой член у основания и приставляя его ко входу, вновь притираясь – такое едва ощутимое, легкое и ничего не значащее ощущение, которого слишком мало, которого недостаточно. Говоря честно, недостаточно им обоим.       ― Не смей двигаться, Коннор, не смей торопиться. Еще один неправильный шаг, и я привяжу тебя на ночь к чертовой батарее и оставлю так до следующего вечера, понял? ― это риторический вопрос, но Коннор все равно кивает и Конрад кивает ему в ответ. Он помогает себе, приподнимает бедра и медленно проникает в горячую, влажную тесноту братского тела, неосознанно, сильнее сжимая пальцы на его глотке, а вторую руку кладя ему на бедро, впиваясь в него.       Конрад старается не форсировать события, растянуть это и контролировать себя. Он покачивает бедрами вверх и вниз, чувствуя, как скользит его член между тугих, горячих и подвижных мышц, с каждым толчком проникая глубже, и глубже, и еще глубже. Чуть быстрее, чуть сильнее, сжать чуть крепче. Опустить чужие бедра ниже, чтобы было проще протолкнуться еще поглубже, где еще теснее и еще жарче. Конрад стонет развязно и похабно, и Коннора от этого ведет и трясет, заставляя тихо скулить, словно животное реагировать собственным зовом на чужой. На бедрах Коннора останутся синяки и на его шее останутся синяки.       Конрад давит и опускает его еще ниже, вколачивается и вдалбливается в него с взвившейся амплитудой, с влажными шлепками, нелепым, но пошлым чавканьем, со стонами становящимися посреди глотки. Коннор держит скованные руки на собственных ягодицах, ладонями раздвигает их, чтобы брату было удобнее, чтобы было приятнее, чтобы брал сильнее и крепче. Конрад замирает в нем, шумно, сипло дышит и судорожно ищет пальцами проклятый карабин (путается в ремнях), расстегивая его и тут же ощущая, как Коннор впивается пальцами в его плечи, шарит по телу руками, обвивается вокруг шеи и льнет ближе, прижимается.       ― Разрешаю, но себя не смей трогать, ― отрывисто говорит Конрад, снимая почти все запреты и Коннор теряется. Он стонет, прикасается, кусает, целует, лижет, вновь стонет, просит его о чем-то пространственным, частит “еще” и “пожалуйста”, жалко, слезливо скулит и всхлипывает, прижимаясь теснее и шире раздвигая колени. Не пытается подмахивать, но кайфует от того, как Конрада срывает в спешную, ритмичную грубость. Как он проникает в него по основание слитным, сильным движением и как выходит практически полностью, чтобы без передышки вновь толкнуться внутрь. Коннор откидывается назад (Конрад держит за талию), прижимается бедрами к его паху и елозит на бедрах, кусает губы, смотрит из-под ресниц туманным взглядом и двигается назад и вперед, запрокидывая голову и выставляя на показ свою такую красивую шею.       Коннор кончает на сухую, – замирает, трясется (дергаются мышцы живота, дергаются мышцы бедер) и тесно сжимается вокруг, – а потом зло мычит и трогает пальцами стягивающие член и яйца веревки. Удовольствие, но не то, не полное, и Конрад улыбается, так, как улыбается обычно, – как последняя в этом мире мразь, и валит его на диван, нещадно и без церемоний втрахивая в бархатистую обивку и мягкий наполнитель, стонет на ухо необычно несдержанно и под короткое коннорово “блять” (не успел, сученыш) прижимается лбом ко взмокшему, перетянутому портупеей плечу и замирает глубоко внутри, игнорируя пытающиеся отпихнуть руки. Коннору не нравится, когда Конрад спускает внутрь (потому что слишком много, густо и липко), а Конраду удовольствие доставляет выбешивать его честолюбие (особенно сегодня). Он выдыхает и несколько раз двигается в нем на пробу, дожимает, что может, чувствуя, как растекается под давлением его сперма и улыбается в перекошенное лицо Коннора. Его испачкали, его не удовлетворили, его использовали. Какой удар для святого человека, но Коннор не торопится, не говорит и ведет себя примерным приходским мальчиком, потому что запоминает и быстро учится.       ― Хочешь кончить, м? ― разомлевше улыбается Конрад и приподнимается, подкладывая одну руку Коннору под голову, а вторую опуская к его члену, пальцами находя узел “восьмерки”, теребя его и ослабляя медленно-медленно. Коннор обхватывает ладонями его шею (не давит), гладит большими пальцами по линии челюсти и трагично закусывает губу, шумно выдыхая, когда Конрад милостиво избавляет его от хлопковой перемычки.       ― Хочу кончить от твоей ладони на моем члене. Пожалуйста, ― выдыхается Коннор в его губы и откидывает голову назад, чувствуя, как теплая ладонь мягко сдавливает и гладит его, разгоняя застоявшуюся кровь по отвратительно (почти до боли) чувствительному члену. Конрад собирает смазку и стекающую сперму с его бедер и вновь кладет ладонь на член, растирая и массируя, оттягивая крайнюю плоть и пальцем обводя головку. Коннор запускает руки в его волосы, двигает бедрами, вколачиваясь в его ладонь и часто дышит, постанывая и направляя отрывистыми, короткими (в одно слово) фразами. Коннор кончает молча, лишь как-то странно скрипит горлом, пальцами до боли впивается в плечи, напрягается всем телом, а после выгибается до хруста в позвоночнике и громко стонет на выдохе. Теплая сперма течет поверх пальцев, брызгами долетая до живота и груди. Конрад продолжает мягко двигать рукой и наваливается сверху, прижимая к дивану и чувствуя, как братские руки хаотично скользят по его плечам и тянут к себе; он чувствует, как он прижимается переносицей к его плечу, и чувствует горячее на его глазах.       ― Так хорошо, что прям до слез? ― с беззлобным смешком интересуется Конрад, подхватывая Коннора под взмокший затылок и целуя куда-то в промежуток между виском и ухом. Брат награждает его вялым тычком под ребра и обнимает за шею обеими руками, молча отходя от скрутившего все тело оргазма, который до сих пор вибрирует в теле теплыми волнами. Он млеет и расслабляется, непривычно тихий, открытый и беззащитный, без тупого прикида и тупых же речей за бога, здравие и пацифизм. Такой Коннор ему нравится, таким он принадлежит только ему от и до. Конрад откидывается вбок и опирается на локоть, выпуская Коннора из-под себя, но тот упрямо жмется к нему, пытаясь увернуться от холода и морщится от того, как скованы движения – опутывающие тело портупеи раздражают и теперь кажутся лишними.       ― Мы с тобой отлично провели время, но теперь мне действительно надо позвонить маме, а тебе – собрать вещи. Думаешь, что меня так легко пронять всем этим симпатичным дерьмом, Коннор? Нихуя, братец, ― шипит Конрад и поднимается, переступая через Коннора, и пальцами зачесывая волосы к затылку. Он задумчиво слизывает солоноватую сперму со своих пальцев, чистой рукой беря в руку смартфон. Коннор осознает все медленно, но когда понимает – вскидывается, оборачивается и поднявшись на локте, смотрит на него искренне охуевшим взглядом, не зная какую тактику применять: агрессивного наступления или заискивающих мольб. Конрад прям слышит, как в его башке шестерни натужно щелкают и хрустят. Не удостаивая его взглядом Конрад подносит телефон к уху, вслушиваясь в длинные гудки.       ― Конрад.       ― Да, здравствуй. Да, все хорошо. А ты? Нет, ничего такого. Все как обычно, да. И через сколько будет готово? Ничего, что так поздно? Хорошо. Да, я передам.       ― Конрад!       Коннор садится на диване (Конрад закатывает глаза, видя это, вновь вспоминая про клининг), мечется, суетно водит глазами из стороны в сторону и заламывает запястья, напряженно молчит, пока Конрад говорит по телефону, кружа по гостиной. Конрад останавливается, как раз перед ним, и Коннор поднимается рывком, пальцами впиваясь в его талию и заглядывая в глаза, смотря на эту мерзкую усмешку на его губах и смеющиеся глаза.       ― Оденься, Коннор, у тебя есть еще полчаса.       ― Конрад не будь гандоном, как я буду там спать?! Я хочу остаться тут. Кори, пожалуйста. Я уберу каждый сантиметр твоей квартиры, только, пожалуйста, одну ночь. Только сегодня, ― он прижимается к нему, трется виском о ключицу и шепчет в шею, льнет сильнее, чувствуя теплую ладонь на спине. У Конрада сердце сжимается от этой простой, суетной, но такой для Коннора непривычной искренности. ― Я хочу заснуть с тобой. Конрад, пожалуйста.       Конрад обнимает его, поглаживая по затылку и целуя в висок так легко, мягко и нежно, что Коннор вздрагивает.       ― С чего ты взял, что я тебя выгоняю?       ― Но…       ― Помнишь старину Джонни из “Итальяны”? Он передает тебе привет, Коннор. Я просто заказал нам пиццу, успокойся. И нет, правда, мне очень нравится видеть тебя обнаженным и растрепанным, но лучше вымойся и оденься, я не хочу, чтобы курьер из доставки, который прибудет ориентировочно через полчаса, видел тебя таким. Таким ты принадлежишь только мне. Мы договорились?       ― Какого… Твою мать, Конрад, ты еблан! ― поняв, что его только что наебали, Коннор меняет страх на бешенство, шипит и дергается, выворачивается и пытается драться, но Конрад держит крепко и смеется, мягко бодая его виском в висок и покачивая на месте. На самом деле это не самое лучшее из того, что следовало делать Коннору, но они оба злые и запальчивые, и потому, Конрад не может его судить (может, но просто не хочет), и вместо этого тихо, насмешливо посмеивается, стоически снося все удары. Лишь после, когда все это начало надоедать, он ухватил Коннора за волосы на затылке и крепко сжал, пресекая его тихое бешенство и отстранил, заглядывая в темные глаза:       ― Это был первый и последний раз, Коннор. Первый и последний. Больше никакого курения и никаких уебков в моей квартире. Ты меня понял? Если я увижу тут хоть кого-то кроме тебя или тех, кого знаю я лично – я сначала прострелю ему ноги, а потом повешу несколько статей и пару “висяков” на последок. Не беси меня. Пожалуйста, ― зло и убедительно рокочет Конрад и отпускает Коннора только тогда, когда тот послушно кивает головой. ― И да, не убирай ремни далеко. Возможно, я захочу повторить...