Не без грехов

      Конрад приглашает Рида к себе домой, и при этом выглядит так, будто разработал план по захвату всей Европы; Рид с этого тушуется, чувствует подвох и подъеб, но найти его в чужом лице и в чужих действиях не может – читать Конрада ему все еще тяжело, в особенности тогда, когда он сам того не позволяет и лишь сильнее закрывается.       Весь день Рид пытается додуматься до того, что задумал ебучий Флетчер. Ерзает на стуле больше обычного, пьет кофе больше обычного, курит больше обычного, но при том ведет себя настолько спокойно, что это вызывает вопросы. Рид пребывает в напряженной задумчивости, покусывая ноготь большого пальца; Тина Чен игриво интересуется у Конрада, что стряслось с фикусом, и Конрад слащавым голосом говорит, что Рид учится думать.       Конрад освобождается с работы раньше – уезжает без Рида, оставляя его наедине с ехидством Тины Чен, которая прямо-таки не упускает его из виду. Рид же под конец дня изводится настолько, что у него даже не остается сигарет. Он бесится на себя, на Тину, и в особенности на Конрада, который даже не соизволил его подождать (около трех часов).       Домой к нему он все-таки приезжает, по пути из Департамента сожрав каких-то едких мятных конфет и закусив их парой сигарет. Квартира оказывается открытой – Конрад кричит ему из спальни, чтобы он закрыл входную дверь за собой и «тащил свою задницу сюда».       Рид, – все еще охуевающий, – послушно выполняет чужой приказ и застывает в дверях. На заправленной (совсем недавно) постели, сложив голые ноги в позе лотоса, сидел Коннор, одетый лишь в безразмерную толстовку с символикой департамента. По рту он гонял шипучую витаминку, и в комнате стоял еле заметный химический запах апельсина. Конрад сидел напротив, утопая в мягком кресле и глаз с Рида не сводил – внимательных, острых, слишком ясных, от чего у того по позвоночнику прошлась электрическая стрела.       — Бери, — говорит ему Конрад, кивая на своего брата. Брат его лишь молча складывает губы в спокойной, мягкой улыбке, которой обычно улыбаются детям, страдающим синдромом дауна, и душевнобольным (коим Рид сейчас себя очень ясно ощущает). — Откажешься сейчас – никогда больше не получишь.       Рид задумывается. Риду очень давно очень хочется, но между ним и Коннором стояла высокая взрывоопасная стена, из которой торчали сплошь ножи. Стеной этой был Конрад, который лишь рычал и дотрагиваться до брата не давал. Коннор никаких подачек не давал в том числе: от редких прикосновений если не шугался, то реагировал неоднозначно (то смотрел на Конрада, начинающего рокотать, то подъебывал как-то, ну, очень обидно). Их максимумом были лишь злые, болезненные поцелуи – Коннор много и кроваво кусался, цеплялся пальцами своими проклятыми за что можно и нельзя, сжимал так сильно, что оставались синяки. От этого у Рида сводило низ живота и чуть ли не колени подкашивались.       Однажды он разбил ему губу (он даже не помнил, по какой причине, но помнил, что был жутко зол), а Коннор, вместо того, чтобы полезть в драку, схватил его за ремень джинсов и потянул на себя, прижавшись к стене – зло впился в его губы, заливал язык своей кровью, и опять кусал, давил, сжимал, цеплялся, заставляя вжать себя в стену (и как падла услужливо выставил вперед ногу, чтобы Рид мог потереться о его бедро). Тогда он позорно застонал.       С тех пор у Рида засвербило. Если не в жопе, то в яйцах точно. Коннор оставался недосягаемым, на контакт не шел. Изредка, – с подачки Конрада, – они пересекались втроем, но по обычаю их разделяла берлинская стена конрадова «нельзя». Коннор не страдал. Зато Рид – очень.       — Бери, — жмет Конрад (от приказного тона у Рида приподнимаются волосы), и складывает ногу на ногу. — Все мы здесь знаем, что ты его хочешь.       Рид был вынужден признаться: хотел.       Коннор сползает к краю постели: встает на колени, выпрямляясь, тянет к Риду руки, зовет, дергает пальцами в приглашающем жесте (как-то слишком трогательно они выглядывают из длинных рукавов толстовки). Рид стаскивает с себя кофту через голову, отбрасывает в сторону, подходит вплотную, вложив свои пальцы в подставленные чужие, тянется к губам. От Коннора пахнет химическим запахом апельсина и синтетическим – клубники. Конрад останавливает его:       — Если ему что-то не понравится, то ты никогда и ничего больше не получишь, — Коннор продолжает улыбаться ему, как улыбаются постояльцу персонал хосписа – участливо и сочувственно. Он скользит пальцами по голым запястьям, досадливо прицокивает языком, качает головой – бесит, раздражает, подъебывает, что у Рида аж кости выкручивает. — Прикасаться, только если он разрешит. Говорить, только если он разрешит. Просить, только если он разрешит.       — Кивни, если понял, — сладким шепотом выдыхает ему на ухо Коннор (он впервые обращается к нему на «ты»), притянув его к себе вплотную, и Рид кивает, нервно облизывая губы. Его ласково похлопывают по щеке. — Хороший мальчик. Иди ко мне.       У Коннора дурные глаза, все такой же острый язык, длинные ногти на мизинцах, круглые коленки, шрам на пятке, кислинка витаминки на кончике языка, потеки теплой клубничной смазки между бедер, полное отсутствие белья, а также – стыда. У него темные соски, россыпь восьми родинок на левой ступне в основании пальцев (у Конрада – девять на правой), торчащие тазовые кости, прямой длинный член, мелодичные стоны, изгрызанные в бахрому губы, полное отсутствие отпечатков пальцев на восьми из десяти пальцев (с двух он снял пластыри).       Коннор не трогает его кончиками, но ведет всей ладонью, трется всем телом, целует всем ртом – ничего не делает наполовину. Он просит ударить его – Рид смотрит на Конрада, который наблюдает за ними, следит из своего темного угла тяжелым, подернутым похотью взглядом. Конрад кивает, замешкавшись на секунду, и Коннор, стоящий перед Ридом в откровенно открытой позе, говорит такое жалкое «пожалуйста», что у Рида поджимаются ноющие яйца.       Риду все еще тяжело. Конрад другой, совершенно не похожий, привыкший трахать его в зад, не делающий минетов, редко просящий, жесткий, какой-то злой, абсолютно все контролирующий. Коннор похож с ним почти как две капли воды (особенно, когда закрывает глаза и поджимает пальцы на ногах), но в то же время – похожий на течную суку, которая только и ждет, когда ей вдарят посильнее, да всадят поглубже.       Рид бьет (не шлепает, не жалует, не разменивается на полутона) Коннора по ягодице, с оттяжкой и прижимая ладонь (прижигает), от чего тот вскрикивает, пряча лицо между подушек, а потом задушенно просит «еще». Рид послушно бьет снова, по тому же покрасневшему месту, и удар сопровождается звонким шлепком, от которого вздрагивает даже Конрад; Коннор невыносимо сладко поскуливает, ерзает коленками по покрывалу, пальцами сжимает мягкие подушки.       У Рида медленно едет крыша, а рот наполняется слюной.       Коннор (хорошенько выпоротый его теперь ноющей рукой) вьется под ним и громко, развязно стонет, сыпет мольбами-приказами: поцеловать, укусить, пригладить, ударить вновь, надавить, сжать, замедлиться, ускориться, остановиться, задержаться, подать голос, взять за руку, схватить за волосы. Рид понимает, что правила, озвученные Конрадом и сковывающие его по рукам и ногам – штука важная и полезная, потому что до этого момента он совершенно точно не понимал, что именно Коннору нравится больше (а нравится ему именно то, что он хотел бы сделать, но Конрад не позволял).       Коннор был пластичный, гибкий, совершенно разнузданный, но при этом выглядящий донельзя невинным — даже когда он стоял в коленно-локтевой, смиренной позе, приподняв задницу и принимая его член до основания (Рид даже почти не удивился, что тому совершенно не требовалась подготовка – Конрад явно об этом позаботился). Сам же Конрад молчаливо следил за тем, как Рид, находясь в каком-то полубезумном состоянии, старательно втрахивал его брата в кровать: сначала сзади, держа его за шею под затылком; после – лицом к лицу, и Коннор, прогибающийся в спине до хруста позвонков, порывисто обнимал его за пояс своими ногами; они сменили позу еще раз, и Коннор седлал его сверху, то запрещая ему что-либо делать, то останавливался, замирая над ним и позволяя вколачиваться в податливое тело с пошлыми, громкими шлепками.       Рид довел его до края дважды; сам же был близок к концу, но Коннор запретил ему кончать и откатил, ловко соскользнув с его члена и перехватив пальцами в основании. Рид позорно завыл, готовый либо сдохнуть, либо разбить Коннору его слишком умную голову, либо сдохнуть дважды. Он лежал на спине, взмокший и взъерошенный (челка падала ему на лоб), до боли впиваясь в пальцами в широко разведенные бедра Коннора, сползшего к нему на живот – рука его была сзади, крепко удерживая его член, заставляя подошедший почти вплотную оргазм откатиться назад болезненной, томящей волной. Коннор, тяжело дышащий и переводящий дух, лениво кивнул в сторону Конрада.       — Он еще не закончил, — доверительным шепотом сообщает Коннор, и Рид, повернув голову, встречается взглядом с затуманенными темной, почти пугающей поволокой глазами Конрада. Губа его была прикушена до выступившей капли крови, а рука его медленно водила по крепко стоящему члену. — Необходимо дождаться старшего по званию. Верно, детектив Рид?       Коннор – ебливая сука, и Рид от этого в полном восторге. Он закидывает его ноги себе на плечи, выжидая, когда опасный момент пройдет – сначала кусает за нежную кожу на внутренней стороне бедер (останутся явные следы), а потом зацеловывает-зализывает, от чего Рид задыхается, будто в воду погруженный.       Конрад же, наконец, покидает свой трон темного угла, соизволив присоединиться. Коннор услужливо подставляется и издает громкий, полный удовлетворения стон, обдавая член Рида, который он собирался взять в рот, горячим дыханием. Рид тонет, когда чужие губы все же накрывают его: язык обводит чувствительную и исходящую влагой головку, прослеживает крупные, взбухшие вены, еще сохранившие чувствительности пальцы поглаживают его поджавшиеся яички. Коннор просяще мычит, не выпуская его член изо рта, пока Конрад доводит себя до разрядки, двигаясь в привычном отрывистом темпе, цепляя пальцами за чужие бедра (ровно в том же месте, где недавно их сжимал Рид).       Кончают они действительно вместе (Коннор ужасно хорошо постарался подвести их краю в одно время, почти сухо кончив в третий раз, до боли сжавшись вокруг Конрада). Конрад навис, схватив Рида за шею, и тот понял посыл – приподнялся, чтобы они столкнулись в жадном, до стука зубов, влажном поцелуе, от которого сводило в горле, внизу живота, и вышибало пробки, что не вставить. Рид застонал, забылся, вцепился пальцами в широкие, усыпанные родинками плечи и оторвался лишь тогда, когда почувствовал ощутимое давление на грудь – Конрад отталкивал его, переключив все свое внимание на брата.       Рид чувствовал себя самую малость оскорбленным и каким-то лишним, наблюдая за тем, как склоняется Конрад над братом, обводя ладонями его тело, пальцами касаясь каждой багряной метки, оставленной не его (Рид видит насколько это его бесит) руками и ртом.       — Ты доволен? — хрипло интересуется у брата Конрад.       У Гэвина возникает такое чувство, какое может возникнуть разве что у человека, ожидающего решения суда, который понимает, что он вроде как и сделал, что-то плохое, а вроде, как и не очень. Такое, знаете, подлое и крайне паскудное ощущение.       — Пускай останется у нас на ночь, ладно?       С заминкой лениво выдыхает Коннор, сладко потягиваясь и подмигивая Риду. Рид, собственно, тупо улыбается и нихуя не понимает хорошо ли все это или плохо, но судя по просветлевшему, брошенному в его сторону Конрадом взгляду – убивать его никто не собирается.