Не без грехов

      Конраду импонируют светлые оттенки. Конрад влюблен в белый цвет. Абсолютно очарован этим парадоксом колористики, который существует лишь на правах плотно укоренившегося в умах стереотипа. Белого цвета (как, впрочем, и черного), на самом-то деле, в природе не существует. Белый цвет истратился и уничтожился, взявший на себя слишком много и слишком явно отражающий рефлексы соседних оттенков. Белый цвет, знаете, как верование в божественное – нечто эфемерное, холистическое и разнозначное, неопределенное, потому что для одних он есть непорочность и чистота, а для других - траур и печаль.       Конраду нравится зима. Снежная, ветреная и обжигающе холодная; льдистым, колючим языком вылизывающая лицо и режущими отражениями выжигающая глаза. Такие зимы в Детройте редкость, чаще – серая слякоть да повышенная влажность. В этом году повезло. Конрад опирается крестцом о капот и вытягивает руку, наблюдая за тем, как оседают на пальцах невесомые, снежные хлопья, не тая лишь потому, что отсечены от теплой плоти тонкой кожей перчаток. Зимой ему дышится легче. Зимой в его голове чисто и ясно. Конрад любит холод и лед, и ему нравится, как морозец покусывает хрящи да кожу, как подмораживает стопы и кончики длинных пальцев, как тянет жар из бренного мяса, рвет его с губ. Зимой Конраду спится спокойней и слаще, зимой он не видит во снах своих демонов.       Вечереет. Смеркается. Он прижмуривает глаза и прячет руки в карманах пальто, а нос – за стойкой воротника. Он наблюдает за тем, как расторопное закатное солнце красит искристые, снежные барханы в персиковый и бледно-розовый – такие контрастно теплые и нежные, что это самую малость волнует что-то внутри. На фоне закатного неба, серебрящееся инеем и обрамленное высокими сугробами здание храма выглядит внушительно и вместе с тем очаровательно, особенно – если на пару мгновений забыть о бессмысленности данного архитектурного сооружения. Он усмехается – едко и хлестко, – и покачивает головой. Впрочем, кто он такой, чтобы судить о чем-то столь неоднозначном?       Словно бы нерешительно Конрад подходит ближе, замирает у высоких храмовых дверей и запрокидывает голову, окидывая их долгим, скучающим взглядом. Он слышит кислую ноту вина и терпкую – сандала, и морщит нос, оглушенный резкими запахами после нейтрального звучания холода. Не снимая перчаток он задумчиво окунает пальцы в купель белого мрамора, продавливает тонкую корочку льда, собирая на пальцы священную (почему-то) влагу. Смотрит – пристально, – на взбухшую крупную каплю, наблюдает за тем, как она срывается, разбившись где-то у его ног и пробует пальцы языком. “Просто вода. Ничего святого. Никаких откровений”. Он оттирает пальцы о полу пальто, пожимает плечами и окунает еще раз, на этот раз поднося их ко лбу и (не крестясь, нет) мимолетно касаясь переносицы. Чужие правила чужого дома и его воспитанность. Сохрани Господи наши души.       Внутри – сухо, тепло (душно) и сумрачно. Высокие, беленные своды, стальные вставки, электронные свечи, навязчивый сандалов запах и пара-другая десятков обернутых к мраморному амвону голов, где святой отец в строгой черной сутане зачитывает Священное Писание голосом настолько заунывным и монотонным, что Конраду хочется зевнуть широко и сладко. Он бесшумной, неприметной тенью проскальзывает к ближайшей к выходу (задней) пустой скамье и садится на край, расстегивая верхние пуговицы пальто, но все так же не снимая перчаток. Он без интереса листает лежащую под бедром Библию, даже не пытаясь вчитываться в черно-белую вязь священных текстов, а после, погодя, слышит это.       Мимолетная заминка, незамеченная никем кроме него пауза, задушенный светлый звук.       Конрад замирает, он усмехается и медленно поводит плечами, наслаждаясь этим моментом. Хищническая пластичность и угрожающая острота – его пошили из осколков и лезвий, из запахов крови и кипящего битума, из медленных ядов и таких же медленных смертей. Он заметил эту ошибку, услышал ее, и он знает, что Он об этом знает. Конрад поднимает голову (медленно, еще медленней) и льдистым своим взглядом намертво впивается в собственное отражение. Осоловевший, сбитый с толку, обмерший, с дрожащей нижней губой и широкими зрачками. Коннор. Идеальный. Конрад усмехается шире, трогает языком край верхней губы и подмигивает ему, зная заранее, как ретиво и горделиво тот вздернет подбородок, будто действительно веря, что Конраду есть дело до его такой красивой и столь же нескладной иллюзии самодостаточности.       Он почти чувствует кислый и терпкий вкус его замешательства и страха.       Религия интересует Конрада лишь в своем эстетизме. Алым отсветом лампад, лентами курящегося дыма, строгими нарядами, архитектурой и раскатистым эхом под высокими сводами. Конрад не ищет Бога (о пропаже такого в отдел заявлений не поступало), но каждое второе воскресенье проводит за чтением священных текстов, марая бумагу голубыми выделителем и заламывая серые страницы. В такие вечера Коннор смотрит на него особенно осуждающе, а спустя несколько часов до боли закусывает губы, когда Конрад вжимает его в холодную стену, низким, вибрирующим голосом над ухом перечисляя грехи и грешочки Содома и Гоморры. Особенно – Содома.       Конрад не ищет Бога, довольствуясь ангелом Его, которому ломает крылья кость за костью.       Он прикрывает глаза и вытягивает ноги, закидывая их на стойку для коленопреклонения, мыслями уходя в последнее порученное ему дело. После революции все еще слишком много шума и грязи, слишком велико напряжение и массовая паранойя, слишком все вокруг нестабильно и разрозненно. Мир не терпит резкости, мир ненавидит навязчивость.       По одной руке его струится кровь алая, по другой – кровь синяя. Текут соленые ленты, тянутся, узлами сплетаются где-то под ребрами и у стоп собираются въедчивыми и уродливыми лиловыми лужами. Это было предсказуемо и это было грубо, а он все никак не может простить Коннора, его резкость, его категоричность, его твердолобость и то, что выбрал не его, что встал по другую сторону баррикады. Ублюдок.       Он пел тогда, рвал горло и в живых ладонях держал не братскую ладонь, а холодный пластиковый суррогат человеческого тела. Держал крепко и искренне, действительно верил. Он пел с ними, пел им, вплетая свой голос в синтетическое волокно. Паршивый, лицемерный, блять, предатель. Холодная сталь в его ребрах. Яд в его венах. F-без-номера в его потенциальном белом билете.       Конрад ненавидит его голос, ненавидит самую высокую и звонкую его вторую октаву и все эти симпатичные слуху обертона. Конрад не может забыть это, не может простить, не может оставить, но и уничтожить (удавить, разорвать, выпотрошить) тоже не в силах. Конрад улыбается ему – сладко, приторно, – представляя, как проламывает его хорошенькую, симпатичную головку, предварительно сорвав с нее эту омерзительную, неуместную шапку.       — Смог пересилить себя?       Спрашивает Коннор, когда приход расходится и они остаются вдвоем. Святой отец смотрит на Конрада долгим, тяжелым взглядом и на лице его нервно и зло играют желваки. Он улыбается – мягко и обезоруживающе, – как умеет (как научился). Коннор говорит: “это мой брат, падре”. Конрад задумывается над тем, что умственные способности его брата явно переоценены. Падре говорит: “знаю” и хмурит брови, вспоминая, как прошлой осенью оттирал скамью задержанных в участке, за пьяный дебош. Конрад говорит: “никто не без греха” и улыбается, как последняя мразь.       — Нет, просто шел за голосом вашего Бога, а оказалось, что пришел в притон полоумных…       — Конрад!       Он наслаждается пылким возмущением и праведным гневом, разлившимся в глубине широких зрачков. Он запоминает это, вписывает в свою память.       — Заткнись, будь так добр.       Он знает, как пугает Коннора его спокойствие и этот звенящий сталью и льдом тон.       Он сидит на алтаре, на этом холодном, мраморном жертвеннике, на пронесенном сквозь века пережитке язычества и смотрит сверху-вниз. Коннор стоит на коленях, упирается ими в углы широких ступеней, и ноги у него наверняка затекли и болят, но оттого вид лишь желанней и слаще. Он вздрагивает, склоняя голову еще ниже и пытается скрыть дрожь в плечах (омерзение? гордость? гнев? страх?). Наивный. Коленопреклонение – поза смирения и подчинения, и это еще одна деталь, которая так импонирует Конраду во всем этом затянувшемся бреде под названием “вера”. Конрад упирается носком ботинка в его плечо и давит, давит, давит, вынуждая нагнуться еще ниже, вжаться в холодный камень грудью и лицом, выгнуть спину.       Гнев Коннора на вкус – капсикум кайенский. Жгучий и острый.       Презрение Коннора на вкус – цветки волчеягодника. Горькие и вяжущие.       — «Если ты будешь поступать правильно, неужели ты не будешь принят? Но если ты поступишь неправильно, то у твоей двери притаился грех: он желает овладеть тобой, но ты должен властвовать над ним». Бытие, стих четвертый, — вибрация монотонного голоса все еще витает где-то под прозрачным куполом, отражаясь от стеклянных перекрытий, и опущенные братские плечи подергиваются и дрожат, будто старшему братцу достаточно одного лишь звука его голоса, чтобы увязнуть в горькой патоке безумия. Будто голос его лезет Коннору под кожу, точа кости да завязывая мышцы узлами. Конрад шумно выдыхает и склоняется вперед, локтями упираясь в колени, смотря жадно и голодно.       Преклоняйся. Подчиняйся. Страшись. Сломайся.       Коннор молчит, но тело его поет о страхе и отвращении.       Конрад внимает. Он слушает и руки его подрагивают в отупляющем, сладчайшем предвкушении.       — Твой Бог не спас тебя, брат. И дом его, — Конрад спускается (соскальзывает) с алтаря, каблуками ботинок щелкая о светлый мрамор, и обходит его кругом, становясь за левым плечом и за ворот притянув выше, горячо и душно шепчет на ухо, — вовсе не неприступная крепость. Я – поветрие, Коннор, и чума; всадник из-под четвертой печати Книги Жизни. От меня не спрятаться и не убежать.       — И Ад идет за тобой? — как-то совершенно неуместно хмыкает Коннор, стряхивая с себя братскую руку (опять) и обернувшись, садится на ступени. Он смотрит прямо и открыто, и во взгляде его – дерзость, непокорность и вызов. Он никогда не ломался до конца, он всегда находил в себе силы и собирался воедино в самый последний момент, тогда, когда, казалось бы, вот-вот должно накатить ликование. Самовлюбленный, упертый до одури сукин сын.       — Ад, братец, идет за нами обоими, — выдыхает Конрад, кривя губы в натянутой усмешке.       Коннор отражает его. Специально. Зная, что Конрад не любит это. Он уродует свой рот такой же едкой усмешкой, а глаза – такой же искрой всеобъемлющего голода. Коннор тянет к нему руки, грязными от пыли пальцами впивается в белоснежные отвороты пальто (ублюдок) и дергает на себя так сильно, что ткань опасно трещит в его пальцах (мудак). Конраду приходится опереться руками (впиться) об его плечи и глухо охнуть, почувствовав поднырнувшие под пальто и легшие на талию ладони.       Коннор целует свирепо, целует жадно, целует крепко. Коннор берет на себя слишком много и давится, но не отступает (не уступает). Коннор глухо и пошло стонет ему в рот, кусает за губы и язык, трясется и все никак не может совладать с эмоциями, напирающими со всех сторон. Конрад берет в кулак короткие волосы на его затылке и оттаскивает его от себя на одну только секунду, лишь для того, чтобы заглянуть в потемневшие, лихорадочно блестящие глаза, а после вновь впивается в его рот, чувствуя, как течет с уголков губ слюна, смешавшаяся с кровью из прокушенного языка.       Ярость, алчность, злоба и бешенство – совершенный абсолют четырех граней помешательства в одном (не)простом поцелуе, что больше похож на запальчивое столкновение.       Конрад рычит, резко отталкивает его от себя и сплевывает розовым на белый мрамор, оттирая губы. Этого в плане не было. Коннор смотрит каким-то нечитаемым (самую малость больным) взглядом, и в последний момент ловит его запястье (Конрад позволяет), сдергивает с левой руки перчатку (Конрад скалится) и щекой льнет к раскрытой, холодной ладони; трется о нее, притирается к грубому, фиолетово-багровому шраму лишь недавно подзатянувшейся стигматы.       — «И стоял народ и смотрел. Насмехались же вместе с ними и начальники, говоря: других спасал; пусть спасет Себя Самого», — шепот куда-то в кожу, терновыми иглами под бренную плоть. Конрад одергивает руку и отступает, поднимая перчатку, слишком расторопно и заметно нервно пряча столь раздражающую его метку и вновь оборачивается, вновь смотрит и кивает головой в сторону высоких дверей.       — Бог, видно, не слышит тебя за этими толстыми стенами, — усмехается Конрад и протягивает ему руку, все же предлагая помощь и вслед за собой уводя к дверям, замирая у порога, потому что Коннор останавливается, тоскливо оборачиваясь на место, ставшее ему приютом чуть больше, чем на два месяца, после того как они (в очередной уже раз) разругались. Конрад хмурится, но молчит, другой рукой отталкивает в сторону одну из дверей, позволяя вечернему морозу набиться внутрь, отрезвить и больно укусить за щеки и кончики ушей, напоследок метнув в лицо снежной россыпью.       — Оставь это. Пора вернуться домой, Коннор, по тебе соскучились наши демоны.