Не без грехов

      Временами, Конраду казалось, что его непутёвый старший брат живет одной только мыслью о том, как бы половчее и поизъебистей его пробесить. В каком-то смысле это даже было правдой и имело право на существование. Коннору, само собой, не нравилось, когда на него повышают голос или, тем более, когда на него поднимают руку, но все как-то неуловимо менялось, когда он сталкивался с таким редким и столь же жгучим гневом младшего, безмерно им возлюбленного брата. Конрад видел это в его глазах, в линии приоткрытых губ и дергающемся кадыке. Коннор, казалось, даже не слушал его, не слышал слов – одну лишь низкую, резонирующую и сочащуюся обжигающей яростью интонацию; и смотрел так, будто судорожно пытался запечатлеть на изнанке век.       Очередная дерьмовая, спровоцированная (как обычно) с подачи Коннора история началась с того, что Конрад не уследил за собственным мобильным. Как выяснилось в итоге (слишком поздно), Коннор его спиздил, – тихо и ловко, незаметно, – и даже бровью не повел, когда Конрад прямо смотря ему в глаза, как можно более проникновенно и вкрадчиво поинтересовался, не его ли – Коннора, – это рук дело. У Коннора был вид пресвятого агнца, чистейшие глаза невинного дитя, чинно сложенные на коленях ладони и смущенный взгляд из-под ресниц. Конрад не поверил ни во что из этого, но опрометчиво не стал настаивать. Коннор, конечно же, пришел к нему с повинной (нет), тем же вечером – довольный, гаденько посмеивающийся и, само собой, с его телефоном в руках.       Конрад знал его слишком хорошо (куда лучше многих) и поэтому понимал, что степень инфернального (вероятного) пиздеца простирается от пакости вроде дебильного спама всему списку контактов, до отправленной на мэйл федерального бюро расследований фотографии члена. Никто и никогда не мог прийти к единому мнению о том, сколько же в голове Коннора мозгов, потому что их не то было слишком много, не то слишком мало (или не было вовсе). Зачастую это играло с людьми злую шутку, и их можно было понять. Никогда не ожидаешь того, что сладкоголосый мальчик из приходского хора окажется той еще бездушной мразью. Конрад знал эту кухню, знал и поддался, а потому и злиться мог лишь вполовину того, что на самом деле чувствовал.       Коннор мог сделать что угодно. Коннор мог сделать его печально популярной звездой порно-сайта, загубить его карьеру, загубить его социальные и деловые связи, мог спустить все его деньги на шипучие витамины и благотворительность для детских домов, приютов и церквей. Он мог сотворить всякое дерьмо, которое здорово досадило бы Конраду, но как оказалось сделал то, о чем Конрад даже не задумался и чего, на самом деле боялся. Коннор написал маме с его номера. Он настрочил ей целый извинительный трактат (после того случая в ресторане, когда Конрад повел себя действительно по-скотски) и предложил отметить его с Коннором дни рождения в отчем доме, ведь она так давно их не видела.       Коннор понял, что сотворил что-то действительно ужасное только тогда, когда просвистевший над его головой мобильный Конрада врезался в стену и брызнул во все стороны пластиковым крошевом, вслед за чем по квартире прокатился леденящий кровь, задушенный вой. Конрад мог злиться, бить его или напротив игнорировать, распространяя вокруг себя леденящий холод, но его нынешнее поведение – нервное, встревоженное и мечущееся, – было чем-то совершенно нетипичным. Когда Коннор попытался прикоснуться к нему и поймать за плечи (на самом деле он не хотел этого делать, заранее понимая, что ничем добрым это не кончится), то едва ли не моментально отлетел в сторону с горящей от крепкой оплеухи щекой. Конрад оставил его в одиночестве и закрылся в спальне со стаканом, лимоном и джином.       Родной дом Конрад, мягко говоря, не любил, чего Коннор, судя по всему, никогда не поймет. И да, конечно, Конрад все понимал, и у него даже было оправдание для этого поганца. Ведь этому сукиному сыну, само собой, всегда было куда проще. Не его зачастую игнорировали; не им пренебрегали, делая ставку на кого-то получше; не ему доводилось случайно подслушать слова матери о том, что она устает, что не этого она хотела и что один из них (и это был вовсе не Коннор) – незапланированный, а потому лишний. На самом деле Конрад не мог злиться на него, во всяком случае не мог делать этого в полной мере, потому что тогда, давно, Коннор был для него той самой ариадновой нитью, за которую он держался и ради блеска которой жил. Коннор всегда был рядом и у него всегда было для него ласковое слово.       Вероятно только помня об этом, Конрад сначала все же впустил его к себе, и уже после, сидя в братских объятиях, отрицательно покачал головой, когда Коннор сказал, что может позвонить маме и все объяснить. В его голосе не было вины и раскаяния, но было нечто похожее на понимание. Коннор знал всегда и знает сейчас, что Конраду гордость не позволит забрать свои (не свои) слова. Не может же он в самом деле заявить, что все это – одна из дебильных конноровых шуток, которая воплотилась в жизнь исключительно потому, что Конрад не уследил за своим мобильным; ведь если он не может уследить за своей собственностью, то как тогда следит за порядком? Откажись он – и все это будет слишком унизительно, куда более унизительней, чем он мог себе позволить.       В итоге, после всего это вечернего коннорова гамбита, на следующий день Конрад смирно сидел на переднем, пассажирском сидении автомобиля, скучающе пялясь на тусклое, октябрьское солнце, неприкрыто нервно сминая одной рукой мерзко чавкающий антистресс, а другой – накрывал лежащую на его колене (и время от времени успокаивающе его поглаживающую) руку детектива Рида. Гэвин оказался точно такой же случайной и ни в чем не повинной пешкой в хитроумном плане Коннора и знал не больше Конрада, искренне и неприятно удивившись, когда последний спросил у него “какого черта он тут вообще делает?”. Как выяснилось, Коннор зашел чуть дальше (хотя куда уж там) и пригласил Рида от его – Конрада, – имени, сверх того наплетя ему кучу какой-то слащавой, романтической чуши, которая с какого-то дьявола Гэвина совершенно не смутила.       ㅡ Конрад, я тут подумал, и знаешь, я может даже и не был бы против, если бы ты называл меня как-нибудь… так, когда мы остаемся наедине.       ㅡ Если бы ты не сидел за рулем, любимый, я разбил бы тебе твой сладенький носик. Так что подумай получше, дорогой, ладненько? ㅡ осклабился Конрад, крепче сжимая в пальцах руку раздраженно (почти обиженно) фыркнувшего Гэвина, не сводящего глаз с дороги. Гэвин не выглядел как тот, кого можно было назвать каким-нибудь сладким “котеночек” или “зайчик”, и не получить за это в зубы; Конрад не выглядел как тот, кто мог бы называть кого-то всеми этими глупыми, звериными прозвищами.       Остаток пути они провели в относительной тишине и спокойствии, изредка вздрагивая, когда вольготно развалившийся вдоль заднего сиденья Коннор, время от времени начинал мерзко и совсем не музыкально завывать, хотя все присутствующие были прекрасно осведомлены о том, что у старшего Флетчера есть и голос, и слух, но тот либо действительно дерьмово подпевал музыке в наушниках, либо испытывал едва ли не физическое удовольствие от уничтожения чужой нервной системы. Второй вариант был куда более аргументированным и реалистичным. Конрад терпел, все эти пятнадцать минут пути живя одной только мыслью о том, что на территории дома Коннор чуть присмиреет и включит более или менее адекватную сторону своей личности. Наверное. Потому, что когда разговор заходил о Конноре, ничего нельзя было утверждать с уверенностью.       Встречала, конечно же, мама. И встречала, конечно же, не их, а Коннора.       Конрад страдальчески поморщился и предусмотрительно сделал шаг назад, когда мимо него, – едва не отдавив ноги и задушив сладким ароматом парфюма, – метнулась платиновая, худощавая молния. Он мельком покосился в сторону оторопевшего и замершего с дорожной сумкой Коннора в руке, Гэвина, невольно улыбнувшись абсолютно глупому выражению его лица. Самодостаточный и матерый Рид чувствовал себя откровенно неуютно и дискомфортно, чего даже не пытался скрыть в силу природной, незатейливой простоты. Перехватив его взгляд, Конрад улыбнулся чуть шире и спокойней, оборачиваясь в сторону идиаллистической картины “мать встречает любимого сына”.       Агнесса Флетчер-Брайт в свои пятьдесят шесть лет выглядела на порядок моложе, чем многие ее сверстницы. Худощавая, подтянутая и сохранившая в себе истинно женскую грациозность, она была той на которую хотелось равняться многим дамам в возрасте “немного за сорок”. Мисс Флетчер следила за собой и за модой, вела активный образ жизни, всегда была ухожена, никогда не унывала, была завсегдатаем разного рода званых вечеров и закрытых мероприятий, и заслуженно слыла примером замечательной супруги, что являлась истинным украшением и поддержкой для своего мужчины. Конрад при всем желании (даже будь оно у него) не смог бы отрицать того, что супруги Флетчеры действительно гармонично смотрелись друг рядом с другом – улыбчивая, сладкоголосая Агнесса Брайт и ее сдержанный, извечно занятой супруг, Роберт Флетчер, пронесшие свою любовь сквозь года и трудности, как то было завещано брачной клятвой. Они до сих пор частенько прогуливались мило держась за руки и когда никто не видит, называли друг друга этими ласковыми “Несси” и “Робби”.       Отца, к слову, Конрад заметил привычно стоящим на верхней площадке лестницы, в неизменной компании двух борзых-андроидов. Конрад до сих пор отчетливо помнил то давнее время, когда борзые эти – Гретта и Лесли, – были живыми, состоявшими из плоти и крови и с удовольствием игравшими с ним на заднем дворе в фрисби; иногда Конрад засыпал между их поджарых, гладких тел на ковре у камина и это было одним из немногих светлых воспоминаний из детства, которое никак не было связано с Коннором. Позже, когда пришел их срок, Роберт так и не смог отпустить своих любимиц, заключив их сердца и души в поддерживаемые синей кровью, пластиковые тела – благо финансы семьи позволяли ему безболезненное для бюджета осуществление подобного каприза. Конрад успел обменяться с отцом сдержанными, приветственными кивками, прежде чем услышал сладкий, удушливый аромат совсем рядом – мать, видно, все-таки вспомнила, что не одним Коннором земля полнится.       ㅡ Здравствуй, Конрад. Ты, кажется, подрос, ㅡ Конрад без стеснения вскинул бровь, почувствовав, как она подхватила его руки, чуть сжимая их своими тонкими, длинными пальцами. Конрад за милю чувствовал фальшь в каждом ее обманчиво трогательном жесте и слове, но молчал не возражая, потому что давно уже привык к подобному в исполнении старшего братца. ㅡ Я так рада проявленному тобой благоразумию, мой мальчик, ㅡ не выдержав, Конрад все же скривился на долю секунды, но Агнессе хватило и этого, чтобы тут же нахмуриться и отпустить его. Конрад не сильно расстроился, по-детски демонстративно оттирая руки о ткань пальто. Впрочем, стоит отдать ей должное, роль гостеприимной хозяйки она продолжила исполнять без всякой видимой заминки, моментально переключив свое неусыпное внимание на усердно пытающегося слиться с окружающей обстановкой Гэвина:       ㅡ Нас с вами, кажется, не представили, молодой человек, ㅡ сладко проворковала она и подошла ближе, изящным жестом протянув обмершему Риду руку, которую тот – сбитый с толку и совершенно не привыкший ко всей этой высокопарной атмосфере, – мягко, но все же пожал. Конрад прикрыл лицо ладонью и тяжело вздохнул, только сейчас поняв, что за все время пути он даже не задумался о том, как объяснить родителям присутствие Гэвина в их компании, вероятно потому, что полагал, что тот сразу же уедет, а не будет стоять столпом и наблюдать за стремительно разворачивающейся рядом с ним семейной драмой. Конрад уже хотел было выступить вперед с наспех придуманными (наполовину правдивыми) объяснениями, но Коннор опередил его и метнулся вперед, изящно подхватывая окончательно растерявшегося Рида под локоть и щекой прижимаясь к его плечу. Конрад замер, смотря на это едва округлившимися глазами.       ㅡ Ах, maman, это Гэвин, мой возлюбленный. Дорогой, познакомься, эта восхитительная и очаровательнейшая из всех женщин, дама – моя любимая матушка, Агнесса Флетчер. Я рассказывал тебе, помнишь?       Конраду пришлось спешно выхватить из нагрудного кармана пальто платок, резко отвернуться и совершенно неубедительно закашляться, чтобы не начать ржать прямо здесь и сейчас – выражение лица Рида было столь неописуемо восхитительным во всех своих испуганных, растерянных и шокированных деталях, что Конрад искренне жалел о том, что в свое время отказался от участия в тестовом офтальмологическом протезировании, которое, вероятно, позволило бы ему запечатлеть этот самый момент на долгую память и после пересматривать в самые, казалось бы, безвыходные моменты жизни. Расслабленному же, непроницаемому спокойствию Коннора можно было только позавидовать. Конрад глубоко вздохнул, поперхнулся воздухом, вздохнул еще раз и более или менее успокоившись обернулся обратно, вновь сдавленно кашлянув в кулак, потому что выражение лица Рида меняться было не настроено, из-за чего Коннору пришлось крепко наступить ему на ногу, чтобы хоть как-то привести детектива в чувства.       ㅡ Ах ты ж твою… матушку… обнял бы я, дорогой. Какая вы все-таки восхитительная женщина, мисс Флетчер, мое почтение. Теперь-то я понимаю откуда в ваших сыновьях это удивительное, гипнотичное очарование, ㅡ Конрад дернул уголком губ, поймав мельком брошенный в его сторону взгляд Рида, ㅡ особенно в старшем. Коннор, откровенно говоря, покорил меня с первого взгляда, такой статный и грациозный, будто сам Аполлон снизошедший на землю в облике смертного.       Можно было подумать, что на Конрада резко напал приступ туберкулезного (или еще какого) кашля. Глаза увлажнились от тщетно сдерживаемых веселых слез, а в груди болело от усердно заглушаемого, настойчиво рвущегося из глотки наружу хохота. Невыносимо. Обернувшаяся мать смирила его осуждающим взглядом, и Конрад вновь глубоко вдохнул и медленно выдохнул, более-менее успокаиваясь, и стараясь смотреть на газон и пустые клумбы, но не на лицо натурально охуевающего от происходящего Рида и безмерно довольного своей находчивостью Коннора. Когда Агнесса все же обняла сначала Гэвина, а после (еще раз) Коннора, все они дружно (наконец-то) двинулись в сторону дома – мрачноватой, но бесконечно интересной громаде, во внешней и внутренней отделке которой нарочито рисованный и изящный модерн тесно переплелся с острыми, стеклянно-зеркальными деталями деконструктивизма.       Основное веселье началось тогда, когда своей непредсказуемой выходкой Агнесса вновь доказала в кого из родителей нравом уродился старший из близнецов Флетчеров. Матушка, на радостях, решила поделиться своим счастьем со всеми, и созвала в гости всех своих подружек и ближайших родственников. Смотря на всю эту разношерстную толпу, Конрад в очередной раз напомнил Коннору, что тот не иначе, как мелкий, пакостный гандон, которому еще очень долго и основательно придется вымаливать право не то, что на прощение, а на жизнь в принципе, потому что придушить его хотел не только Конрад, но и донимаемый Агнессой Гэвин, которому, то и дело приходилось отвечать на неудобные вопросы.       Вечер был душным (а скорее даже – удушающим), и как назло тянулся бесконечно медленно. Их – Конрада и Коннора с Гэвином, – разнесло по разным сторонам всего этого праздника жизни. Коннора, как именинника, чествовали повышенным вниманием и поздравлениями; Гэвина вгоняли в краску вопросами про свадьбу и потенциальных детей; Конрад же (как обычно) отстраненно держался в тени, неожиданно открывший в себе педагогический талант, волей которого развлекал ватагу присутствующих в доме детей рассказами о быте в армии и полиции.       Ближе к ночи, когда часть гостей разъехалась, а другая, собравшись в гостиной, впала в состояние единящей ностальгии по неким эфемерным “былым временам”, как то обычно и бывало при алкогольном опьянении, Гэвин улучил удачный момент и все же вырвался из хватки ослабившего бдительность Коннора, совершив тактическое отступление (сбежав) в разбитый на заднем дворе сад, чтобы хотя бы на минуту забыть обо всем происходившем и до сих пор происходящем. Расслабиться ему, правда, так и не дали. Два худосочных, поджарых тела, низко пригнувшие острые, длинные морды к земле, бесшумно вышли на него спереди и сзади, исподлобья смотря на него неестественно (металлически) поблескивающими в сумерках глазами и неспешно кружа вокруг. Гэвин оторопел, а после расслабился, рассмотрев позади, в тени, знакомую фигуру. Борзые отступили по первому же свисту и покорно отошли в густую тень высокой ивы, что до сих пор укрывала землю своей пушистой кроной.       Почувствовав знакомо и привычно легшие на талию ладони и то, как настойчиво, с едва ощутимой порывистостью, прижали его к древесному, шершавому стволу, Конрад выдохнул спокойнее, руками обхватывая гэвинову шею и приподнимая голову, позволяя ему тронуть губами собственное горло и прижаться лбом к плечу. Гэвин – это чувствовалось слишком хорошо, – устал и был раздражен, как минимум потому, что он на все это не подписывался, и как максимум потому, что никому из подходящих к нему на протяжении последних нескольких часов идиотов не мог по привычке выписать скромный билетик до нескромного “нахуй”. Зато Конрад выяснил, что чертовому Гэвину Риду ужасно идут деловые костюмы, и это было одной из тех немногих (ему хватило бы одной руки) вещей, которые ему понравились в нынешнем вечере. Конрад пальцами приподнял его лицо под подбородок и не удержавшись, все же коснулся его губ в легком, ненавязчивом поцелуе, задерживаясь чуть дольше, чем то диктовали рамки приличий.       Собаки нетерпеливо терлись под ногами, кружа вокруг древесного ствола и пихая носами мячики – требовали внимания и игры, отвлекали.       ㅡ Не снимай костюм, Рид. Хочу видеть тебя в нем ночью на пороге своей комнаты, ㅡ Конрад наклонился, все же подняв теннисный мячик, а после обернулся к недвусмысленно осклабившемуся Гэвину, протягивая свободную руку, мягко сжимая пальцы на узле его галстука и притягивая к себе, чтобы томным, чуть вибрирующим шепотом, выдохнуть провокационное: ㅡ Понял меня, сладкий?       Спустя несколько часов, отложив книгу в сторону и подняв очки на лоб, Конрад, с видом глубоко задумчивым и отчасти трагичным, сложив руки на животе, невольно задумался о том, где же и каким образом он просрал весь запас своей удачи. Конрад не верил в грехи, потому что не верил в бога, и не верил в феномен справедливого мира, потому что работал в полиции, но почти готов был поверить в какую-то метафорическую, непознанную еще никем силу, потому что отказывался верить в то, что кому-то может настолько не везти просто так.       За дверью слышалась активная возня и убойными темпами назревающая перебранка, громким (а в контексте очень тихого дома, очень громким) шепотом. Конраду захотелось получить лицензию на отстрел скота, убить пару свиней, и потом, быть может, успокоить нервы тремястами миллилитрами того орехового латте, который готовили в кофейне неподалеку от участка. Выждав еще несколько минут и по звуку глухого удара поняв, что здравомыслие в их время явление весьма дефицитное, он без охоты откинул край одеяла и спустившись на холодный пол, подошел к двери, резко ее распахивая и наблюдая перед собой нелепую картину с участием двух нелепо же застывших на месте людей. Гэвин, нервно улыбнувшись под ледяным взглядом сложившего руки на груди Конрада, все же выпустил лацканы пиджака Коннора из пальцев и зачем-то, к тому же, одернул его, придавая, как себе, так и Коннору относительно презентабельный вид.       ㅡ Давненько не виделись, братишка, ㅡ опомнившись, завел свою песню Коннор, но тут же подавился словами, когда Конрад перевел на него еще сильнее похолодевший (заупокойный) взгляд.       ㅡ Мне кажется, что я приглашал только одного из вас. Не смей скалиться, Рид, ㅡ не глядя осек Конрад, не сводя вопросительного взгляда с лица старшего брата, который уже успел принять наиболее непринужденную и расслабленную позу, быстро, как и всегда, адаптировавшись.       ㅡ Ты же ведь не думаешь, что я действительно стал бы ждать до утра, чтобы поздравить тебя, Кори? ㅡ Конрад едва ли не физически ощущал, как от сладости братского тона стал на шаг ближе к риску возникновения диабета. И на самом деле ему не нашлось, что ответить потому, что Коннор действительно год от года сохранял пальмовую ветвь первого поздравившего за собой, готовый выделывать любую дурость, лишь бы не спускаться с первой строчки этого ТОПа. И все это, несомненно, было бы крайне мило, если бы не тот факт, то два мужчины в костюмах на пороге его спальни могли вызвать прямо-таки массу неудобных вопросов, особенно при учете того, что один из них был его единокровным братом, а время давно уже перевалило за первый час ночи.       Понимал это, само собой, не только он. Конрад, на свою беду, не успел заметить тех взглядов, какими Коннор обменялся с Гэвином, но моментально, по воле давней, острой интуиции и врожденного (с годами ставшего лишь сильнее) чутья, ощутил перемену атмосферы и заметил то, как неуловимо окрасились лица напротив в едва различимый и пока еще бледный оттенок хищничества.       ㅡ Детектив Рид, авторитетно предлагаю нам с вами вступить во временное перемирие и кооперацию, ㅡ Коннор начал говорить тем самым тоном, который очень не нравился Конраду, ㅡ чтобы помочь сержанту Флетчеру-младшему распаковать пару его хорошенько упакованных подарков. Потому что, честно говоря, я прям пиздецки устал от этого чертового галстука.       ㅡ Удивительно, Флетчер, но я полностью с вами солидарен.       Конрад не успел ничего толком сделать и предпринять, как пальцы подхватившего игривое настроение Гэвина сдавили его горло, отталкивая обратно в спальню. Коннор, по-лисьи улыбаясь, прошел следом, прикрывая за собой и закрывая на замок дверь. Конрад, прямо смотря в алчущие, потемневшие глаза Гэвина, к своему стыду ощутил прилив пока еще легкого, но уже весьма многообещающего возбуждения, перестав контролировать заупокойное выражение лица и позволив им заметить промелькнувший в его глазах страх и… ожидание.       Гэвин, не ослабляя хватки, подвел его к разворошенной кровати, толкая на нее, отпуская и ослабляя узел собственного галстука, который – снятый с шеи почти грациозным движением, – упал куда-то в изножье. Опомнившись, Конрад хотел было вскинуться, но тут же был вдавлен в матрас, крепким давлением ладоней на плечи. Запрокинув голову он увидел над собой расплывшееся в широкой (чеширской, почти пугающей) улыбке лицо Коннора, который, аккуратно впутав руку в его волосы, снял с его лба очки, откладывая их назад, к книге.       ㅡ Ты же ведь не хочешь сбежать от нас, Конрад? Расслабься, ну же, нам можно доверять, мы не сделаем ничего такого, что тебе бы не понравилось. Мы ведь так хорошо знаем тебя, Конрад. Уверен, что тебе понравится, ㅡ искусительным, томным шепотом уверил его Коннор, плавно склоняясь ниже и мягко прижимаясь к его губам своими, чуть прикусывая, когда Конрад вздрогнул, почувствовал теплое прикосновение ладоней к бедрам.       Слишком много и слишком душно. Конрад приподнял руки, пальцами зарываясь в волосы на затылке Коннора и глухо застонал, когда прикосновение ладоней сменилось рассыпавшимися по его груди и животу поцелуями. Он не видел, но явственно чувствовал, что Рид уже успел избавиться от одежды, нависая над ним и прижимаясь к нему.       Почувствовав требовательное прикосновение к колену, Конрад на удивление кротко отвел его в сторону (смирился), позволив Гэвину расположиться между своих бедер и обнять за талию. Конрад вздрагивал (больше от слепой неожиданности) всякий раз, когда поцелуи-укусы, – контрастно крепкие и болезненные на фоне нежного, коннорова поцелуя, – впивались в нежные места под ребрами и смыкались, дразня, на сосках. Коннор, придержав его за горло, отстранился, и Конрад, не успев толком отдышаться, в следующее же мгновение столкнулся зубами и губами с куда более агрессивно настроенным Ридом, совсем рядом слыша шорох снимаемой Коннором одежды и глухо, протяжно стоная, когда ладонь Гэвина легла на его (уже) окрепший член, тесно сжимая и дразня сквозь ткань белья. Конрад задергался, кусаясь, рокоча и болезненно впиваясь ногтями в спину взрыкнувшего Рида.       ㅡ Веди себя хорошо, Конрад, иначе никаких подарков, ㅡ вновь раздался над ухом елейный шепот Коннора, пропустившего руку меж их с Ридом тел и мягко, но предупредительно сдавившего его шею. Гэвин отстранился, с усмешкой нависая над ним и каким-то до дрожи вызывающим, медленным движением большого пальца оттер покрасневшие, влажно блестевшие губы потерявшего ориентацию в пространстве (и всем происходящем) Конрада. Это было не столько грязно, сколько дьявольски искусительно и, на самом деле, действительно ему нравилось, заставляя испытывать двойственные чувства.       ㅡ Переворачивайся, ㅡ скомандовал Гэвин, щадяще хлопая его по бедру и освобождая пространство для маневра.       Конрад, приняв негласные правила очевидной, впрочем, игры, послушно перевернулся и, наконец, по-нормальному устроился на кровати, лицом развернувшись к уже занявшему свое место в изголовье и тут же обнявшему его за плечи Коннору, на чей живот уложил голову, чувствуя (и позволяя), как Гэвин сводит его руки за спиной, перевязывая их столь повсеместно невзлюбленными галстуками: одним у запястий; вторым у локтей. В следующий момент Коннор весьма своевременно зажал его рот ладонью, когда, только оглаживавшие его по бокам ладони Гэвина, с пошлым, прижегшим кожу шлепком впечатались в его ягодицы, совершенно точно оставляя на них алый след.       Конрад взбрыкнул и хотел было огрызнуться, но Коннор не позволил, одной рукой приподнимая его и поддерживая под грудь, а пару пальцев другой проталкивая в его рот, гладкими подушечками проезжаясь по скользкому, упругому языку. Конрад оскалился и угрожающе сдавил пальцы зубами и те, на удивление, действительно убрались из его рта, но ненадолго – Коннор молча, но весьма красноречиво наградил его щадящей оплеухой и вновь требовательно надавил подушечками на плотно сомкнутые губы, снисходительно улыбаясь обращенному в его сторону взъерепененному, колючему взгляду.       ㅡ Будь послушным, Конрад, ㅡ пророкотал все еще находящийся у него за спиной Гэвин, крепко и едва болезненно сдавливая в своей ладони его ягодицу. Конрад вновь попытался взбрыкнуть и воспротивиться (как минимум демонстративно), но ощутив лишь усилившееся и удерживающее на месте давление, сдался, размыкая губы и вбирая пальцы Коннора в рот, прикрывая веки, тщательно, медленно обводя их языком и изредка, влажно чмокая. Он чувствовал себя странно из-за того, что этот повсеместный, подавляющий контроль действовал на него столь возбуждающим образом, заставляя испытывать не то что вожделение, а чистейшую похоть. Это было странно, ново и необычно, и он (почти) не имел ничего против.       Конрад вздрогнул и настороженно замер, напрягшись, почувствовав, как на его поясницу и между ягодиц, – одну из которых заботливо оттянул в сторону Гэвин, – потекла водянистая смазка, по бедрам стекая к коленям и впитываясь в простыни. В обоняние впился сладкий, химический запах клубники. Коннор усмехнулся, пальцами оттягивая его щеку и обводя его губы влажными подушечками пальцев. А после, сильнее надавив ладонью на его грудь, приподнял выше, другой рукой обхватывая под подборок и голодным поцелуем впиваясь в его рот. Конрад застонал сквозь поцелуй, чувствуя мягко и плавно проскользнувшую в него пару пальцев.       ㅡ Не зажимайся, Конрад. Не знаю, как Коннор, но я-то знаю, что ты это любишь, ㅡ Гэвин прижег шепотом спину, контрастно ласково целуя ее и оттягивая руку назад, чтобы толкнуть внутрь вновь, и вновь, и вновь, заставляя позорно скулить в рот Коннору, который, убрав руку от его челюсти, опустил ее ниже, медленно лаская себя и растирая по члену остатки слюны.       ㅡ Значит, все-таки ты это любишь, ㅡ оторвавшись, протянул Коннор, смотря не на него, но поверх его плеча, помутневшим взглядом наблюдая за тем, как Гэвин толкается в него уже тремя пальцами, и жадно вслушиваясь в грудные, сладкие стоны. Коннор сместил и сменил руку, теперь держа его за плечо, и опустив ниже, мазнул головкой члена по губам, благодарно стоная и затылком упираясь в изголовье, когда Конрад раскрыл губы, до середины вбирая его член в рот, слизывая горьковато-терпкую смазку. Гэвин остановился, до упора погрузив пальцы глубоко в Конрада и жадно наблюдал за тем, как относительно умело скользит по напряженному члену рот Флетчера-младшего, – медленно, с оттяжкой, так сильно втягивая щеки, что на его лице четкой линией выступила скула.       ㅡ Значит, все-таки, в рот ты брать умеешь, ㅡ задумчиво протянул Гэвин, вторя Коннору, и Конрад, не будь его голова (в прямом и переносном смысле) забита другими вещами, обязательно бы закатил глаза, но вместо того лишь сдавил мышцами бездействующие пальцы Рида, напоминая о прерванном.       Опомнившись, Гэвин вышел из него с влажным, чавкающим звуком и завозился, спустя несколько бесконечно долгих мгновений кладя руки ему на ягодицы, оттягивая их в стороны и проезжаясь по скользкой от смазки ложбинке, обильно смазанным же членом. Конрад вновь замер, к неудовольствию Коннора выпустив его член изо рта, и выдохнул, стараясь максимально расслабиться, повинуясь успокаивающе ласкающим ягодицы и поясницу ладоням. Коннор вновь приподнял его, ловя и заглушая его стон поцелуем в тот момент, когда Гэвин, наконец, щадяще медленно протолкнулся внутрь, неторопливо погружаясь по самое основание и замирая внутри.       ㅡ Выглядишь, как та еще сучка, Кори, ㅡ хмыкнул Коннор, ㅡ мне нравится, ㅡ едва слышно добавил он, отпуская и позволяя вновь обхватить губами свой член.       Они двигались в нем либо практически синхронно, либо поочередно, бедрами толкаясь внутрь и заполняя собой до краев. У Конрада голова шла кругом, а дышать было тяжело и почти больно от переполняющих его ощущений и попыток представить, как он выглядит со стороны: обнаженный, поставленный на колени, с бесстыдно разведенными в стороны бедрами и выгнутой спиной, со связанными за спиной руками, зажатый между двух скользящих внутри него крепких членов.       Коннор постанывал, рукой судорожно зажимая себе рот; Гэвин натужно, с рокотом дышал, практически навалившись на него сверху и вцепившись руками в перекладину изголовья, по обе стороны от плеч Коннора.       Конрад заскулил, вскидывая бедра и выгибая спину, по-блядски подставляясь, когда толчки стали грубее, жестче и глубже, а после застонал, чувствуя, как забился зарычавший над ним Гэвин, одной рукой обнимая (и поддерживая) его поперек груди, параллельно влажно целуя стонущего в его рот Коннора и спуская глубоко внутрь Конрада. Коннор, высвободив руки, одной ухватил Гэвина под горло, а другой впился в волосы на затылке брата, направляя его и задавая темп, в такт которого подмахивал бедрами, наконец, замирая, с протяжным, сладким стоном кончая ему в рот.       Все трое, осоловевшие и сбитые с толку, замерли в иступленном оцепенении, а после, отдышавшись, завозились, расцепляясь и переворачивая Конрада на спину, после – усаживая его к изголовью, на место Коннора и зажимая по бокам с двух сторон. Конрад все еще дергался, водя головой из стороны в сторону и мутным взглядом всматриваясь в их лица, трогательно остро реагируя на любое прикосновение. Он бился, пытаясь выпутать руки и прикоснуться, наконец, к своему болезненно ноющему члену, но остановился, почувствовав прикосновение к щеке и скользнувшую по его шее пару губ.       ㅡ Успокойся, Кори, мы это так не оставим.       ㅡ Мы позаботимся о тебе, Конрад, расслабься.       Конрад зажмурился и почти жалобно застонал, чувствуя рухнувший на него шквал прикосновений и поцелуев, мягких укусов и скольжения языков. Он сходил с ума ото всех тех ощущений, что душили его, заживо разрывая на куски. Коннор устроился между его широко разведенных в стороны бедер, мягко толкаясь пальцами в его влажное и скользкое от смазки и спермы нутро, языком и губами лаская его мошонку и основание члена. Гэвин остался рядом, обнимая, продолжая терзать губами его губы, шею и плечи, и собрав с его бедер излишек смазки, обхватил ладонью его член, оглаживая по всей длине и концентрируя прикосновения у головки, – дразня и массируя, – вместе с тем нашептывая ему на ухо грязные и пошлые откровения о том, что он хотел бы с ним (и ими обоими) сделать, когда они вернутся, и о том, как возбуждающе непристойно Конрад выглядит со стороны, доведенный до похотливой невменяемости. Они с Коннором, то и дело, менялись, и тогда Коннор глубоко, с горлом, отсасывал ему, продолжая трахать пальцами, пока Гэвин мял в ладони его яички, губами ловя его глубокие, задушенные стоны.       ㅡ Давай, послушный мальчик, кончи для нас. Порадуй нас, ㅡ томно зашептал Гэвин, лбом прижавшись к его виску, быстро и отрывисто заработав рукой, и почти сразу же сжал его в объятиях, когда Конрад затрясся всем телом, дергаясь и ломано выгибаясь в спине, выпрямляя левую ногу, резко вбиваясь затылком в изголовье (Гэвин успел подставить ладонь, смягчая удар), и с измученным, протяжным стоном обильно изливаясь на свой живот, в кулак Гэвина, а после еще и в рот обхватившего головку его члена губами Коннора, который успокаивающе-ласково поглаживал его по мелко трясущимся бедрам, вылизывая его живот и пальцы Рида, языком собирая и проглатывая мутно-белую, солоноватую сперму.       Конрада развязали и уложили, обняли, зажав с двух сторон, зацеловывая его затылок и лицо, разминая затекшие руки, и не переставая ласково поглаживать обессилевшие, до сих пор, то и дело, содрогающееся в послеоргазменной судороге тело. Конрад мало, что понимал, откровенно не соображая, – банально не мог этого сделать, морально истощенный и во всех смыслах абсолютно затраханный, – цепляясь руками за шею Коннора, и спиной прижимаясь к горячим груди и животу Гэвина. Во всяком случае, сейчас он испытывал всепоглощающее, отупляющее удовлетворение и счастье, совершенно забыв о том кто он, где он и что он тут делает.       Они, без всякого желания, вынужденно покинули его спустя какое-то время (Конрад не знает, он времени не чувствует вовсе), оба, тихо поздравив с наступившим Днем Рождения и оставив заслуженно отдыхать и отсыпаться, зато наравне со словами поздравлений богато одарив целой россыпью самых разных кровоподтеков, укусов и засосов, оправдание, объяснение и конспирацию которых, Конрад будет придумывать уже завтра, когда хотя бы немного придет в себя.