Не без грехов

      Конрад давно уже привык к полуночным звонкам. Они не раздражали его, не выбивали из колеи и не заставляли проклинать жизнь и выбор деятельности – он справлялся со всем этим с завидной невозмутимостью и почти принимал как должное, лишь зевал до хруста в сочленениях и растирал заспанное лицо ладонями, неохотно приходя в сознание. Когда ты чуть больше десяти лет работаешь в полиции, пять из которых – в убойном отделе, то привыкаешь. Тебя предупреждают и заранее готовят к этой неприятной вероятности того, что когда-то (и не раз) придется сорваться посреди ночи, променяв теплую постель на провонявшее мясом и залитое кровью место преступления. Сначала это досаждает, а потом, погодя, становится чем-то нормальным и само собой разумеющимся. Он знал на что шел.       Конрад тянется к надрывающемуся трелями мобильному и поджмурив один глаз смотрит на экран, смотрит достаточно долго, и вздыхает достаточно тяжело и самую малость раздраженно. Никакого дерьма и крови. Во всяком случае сегодня (или, как минимум, сейчас). На экране высвечивается имя старшего (непутевого) брата, и Конраду искренне хочется смахнуть в сторону алую иконку отмены, потому что в прошлый раз они договаривались, что Коннор так делать больше не будет. Проблема в том, что Коннор – неисправимый кретин и инфернальная в своей твердолобости заноза в заднице; проблема в том, что Конрад, где-то глубоко в душе, переживает за него; проблема в том, что с этим ублюдком никогда не угадаешь наверняка, и сейчас он звонит слишком (подозрительно) настойчиво.       Конрад закрывает глаза, трет пальцами переносицу и подносит телефон к уху.       В динамике что-то потрескивает и совсем тихо гудит, где-то на фоне мечутся совершенно неясные звуки. Конрад слышит эту звонкую в своих деталях и отзвуках тишину и что-то в нем неприятно ворочается и предательски вздрагивает, вынуждая сесть ровнее и расправить плечи. Конрад вслушивается и откидывает одеяло в сторону, спуская ноги на холодный пол, но температуры, в сущности, не чувствуя, потому что это последнее, что его сейчас волнует. Он включает тусклую лампу и подслеповато щурится, часто моргая и чувствуя, как в изрезанные светом глаза будто бы набивается стеклянное крошево. Он рефлекторно находит глазами ровную, аккуратно сложенную стопку одежды и нервно мнет в пальцах простынь. Говори же, говори, черт бы тебя побрал, гребанный выродок.       В динамике трещит. Что-то грохочет. Что-то похожее на глухие удары. Слышно тяжелое, неровное дыхание.       ㅡ Забери меня, Конрад. Не оставляй меня ему. Прошу.       [ т и ш и н а ]       Конрада накрывает так быстро и резко, что он не успевает обратиться ни к счету, ни к дыхательной гимнастике, ни к возлюбленному братом Господу. Тьма собирается перед его глазами маслянистой, по-бензиновому переливчатой пленкой и топит, утягивая на мягкое, студенистое дно, сотнями когтистых рук вжимая в него, не позволяя двинуться, не позволяя вдохнуть. Сердце тревожно и до боли сильно бьется в ребра, кровь – в виски, вздувая вены и венки. Его злоба – это азот и абсолютный ноль. Он не помнит, как средь ночи вызванивает (почему-то) Рида, не помнит, как пресекает поток его крепкой, лающей брани своим хлестким “замолчи”, и не помнит того недоумевающего, почти испуганного молчания, когда Рид все же осознает, что ему вовсе не послышалось, что голос Конрада действительно дрожит и едва слышно надрывается.       Конрад не помнит, как оставляет заявку в собственном участке, но знает, что каждое его слово было выверенно и каждое – протоколировалось дежурным андроидом. Он помечает собственные слова “до востребования”, потому что не знает, не может сказать точно – действительно ли где-то там поджидает опасность или все это очередная дебильная коннорова шутка, чтобы лишний раз позлить его и измотать нервы. Конрад глухо порыкивает, собираясь и осматриваясь по сторонам. Его тело, как заговоренное (механическое, синтетическое, запрограммированное) действует самостоятельно и по наитию, с отточенной годами точностью и в строго определенном порядке. Если это будет шуткой – он свернет ублюдку голову и точно позвонит отцу, чтобы рассказать, что сын у него остался один, прямо как тот и хотел.       Рид ломится к нему в квартиру ровно через тринадцать минут от звонка, приехавший так быстро, как только мог. Скорее всего нарушивший скоростной режим (трижды), правила движения на светофорах и перекрестках, и еще – Конрад невольно принюхивается, – от него едва слышно пахнет клюквенной водкой. В лучшее время он назвал бы его безответственным кретином, но сейчас лишь проходит мимо, первым садясь в машину на пассажирское место (слишком высокий уровень стресса для вождения) и молча забивая в навигатор координаты – последнее, что он услышал, прежде чем связь прервалась.       Они останавливаются в спальном районе “старого типа” (минимальный уровень урбанизации, дешевое, но хлипкое жилье, дерьмовые соседи), и Конрад в своем белом пальто да со своими льдистыми, слишком чистыми глазами смотрится совершенно неуместно среди всей этой заскорузлой грязи и мусора. Гэвин закуривает и смотрит на него, пока он смотрит на двухэтажный, уродливый во всем дом, в окнах которого тускло блещет холодный, электрический свет и, кажется, мечутся неясные тени. Конрад старается игнорировать злую тахикардию и делает шаг, прося (приказывая) Рида ждать его в машине.       Гэвин кивает и сует ему в руку пистолет. На всякий случай.       В доме темно, грязно и пахнет чем-то кислым и чем-то прогорклым. В гостинной бьется в конвульсиях телевизор, сухо шипя и транслируя рябь белого шума. Конрад слишком напряжен и слишком подозрителен. Он замирает у узкой лестницы на второй этаж, и слышит раздающиеся где-то над головой шорохи и, кажется, задушенные стоны. Он не чувствует, как верхняя губа ползет вверх, обнажая клыки; не слышит собственного глухого рокота; не чувствует и не видит, как белеют пальцы, крепче сжимая рельефную рукоять чужого табельного. Конрад умеет ходить тихо, он умеет оставаться незамеченным и сливаться с окружением, даже если оно состоит из дерьма и грязи, а он одет в чертовски броское белое пальто. Короткий коридор, максимально абстрактные картины на стенах, ближайшая дверь, тусклый свет из-под порога, звук громче и яснее. Когда Конрад открывает дверь - та не скрипит, не выдает его и никак не демаскирует.       Выдает его собственный рокот и сухой щелчок снятого с предохранителя пистолета.       Сначала он видит лишь лицо брата. Бледное, перепачканное, с закрытыми, воспалившимися глазами. Он видит его заломанные, перетянутые (слишком сильно) веревкой руки, синяки и засосы, срамные метки на коже. Он видит эту открытую позу, предметы сваленные на кровати и закрепленную в изножье камеру. Окидывает взглядом абсолют беспорядка и хаоса вокруг, рассыпанные по стеклянному столу таблетки и развернутые свертки с рассыпчатой дурью, алую дробь кристаллов, очередные картины, гирлянды с сушащимися фотографиями, какие-то вещи, шапку Коннора на грязном (как и все тут) подлокотнике кресла. Он выдыхает. Медленно. И впивается взглядом в обернувшуюся на него сухопарую фигуру. Конраду не нравится, когда кто-то сует свой член в его тупоголового брата, но особенно сильно ему это не нравится тогда, когда это не нравится еще и самому Коннору.       ㅡ Замри, мразь, ㅡ рокочет Конрад, наблюдая за тем, как фигура, игнорируя его приказной тон, медленно выходит из Коннора (чавкающий звук бьет по ушам и выворачивает кишки) и отступает к окну. Глаза – ненормальные, воспаленные и какие-то абсолютно дурные и абсолютно же черные. Конрад смотрит на Коннора, в его мутные глаза, наблюдает за тем, как судорожно и отчаянно тот дергается и рвется, сильнее и сильнее стесывая кожу на запястьях. Конрад прикладывает палец к губам и улыбается ему как может, но видит, что это того не успокаивает совершенно, напротив, заставляя нервничать сильнее.       Он упускает ублюдка из вида. Тот несется на него, отталкивает в сторону и с воплями несется куда-то вниз. Конрад дергается к окну, готовый, если потребуется, спрыгнуть, но слышит, как лает и кроет благим матом всё и всех Рид, а после слышит звук удара и шипение. Он выглядывает из-за занавески и убеждается в том, что все кончилось – Рид пакует ублюдка и звонит кому-то, достаточно громко и эмоционально прося “нахуй заткнуться и послушать уже, блять, наконец”.       Конрад возвращается обратно, удаляет с камеры все фото и видео, где замечает братское (собственное) лицо и стараясь иной раз не трогать ничего вокруг (чтобы не усложнять криминалистам работу) высвобождает руки Коннора. Тот неловко заваливается на бок и трясется, цепляясь пальцами за влажное, пропитанное потом и еще чем-то (знать не хочется) постельное белье. Конрад вторит, чувствуя, как руки и пальцы сводит от крупной дрожи. Конрад брезгливый и почти до абсурда чистоплотный, но сейчас не думая сдергивает с плеч пальто и укутывает в него Коннора, поднимая того на руки и вынося на улицу. Он усаживает его на нижнюю ступень лестницы, аккуратно берет за затылок и наклоняет вперед, снимая перчатку и проталкивая пальцы глубоко в его глотку и ждет, пока Коннор опорожнит желудок, успокаивающе поглаживая по плечам и спине. Кто знает, чем этот мудак обдолбил его. Так будет спокойней.       Рид смотрит куда угодно, но не в их сторону, пока Конрад укладывает брата на заднее сидение его машины. Он вздрагивает, чувствуя руку Конрада на своем плече и то, как оттягивает вниз кобуру, когда тот вкладывает пистолет на место.       ㅡ Если можешь, останься сегодня со мной. С нами. Пожалуйста, Гэв, ㅡ едва слышно просит Конрад и в его голосе слышится это непривычное и пугающее “умоляю, мне страшно”. Гэвин смотрит перед собой и кивает. Сразу. А после переводит взгляд на извивающееся в траве, обнаженное тело. Конрад решает эту проблему одним не изящным, но выверенным ударом каблука в висок, невольно отмечая, что кем бы этот выродок ни был, он все же додумался воспользоваться “резинкой” – легче от этого не становится, но пару проблем решает.       ㅡ Они разберутся. Поехали.

* * *

      Гэвин сидит с Коннором все то время, что Конрад тратит на то, чтобы закинуть вещи брата в стирку и набрать в ванной воду. Гэвину некомфортно, но он молчит, продолжая перебирать слипшиеся и сбившиеся колтунами волосы трясущегося в его объятиях Коннора. Конраду хочется выцарапать себе глаза, когда аккуратно опустив тело брата в теплую воду, он видит проступающие из-под отслаивающейся и смывающейся краски (гуашь? масло? грим?) царапины и гематомы. Ему нужен отпуск. Недельный. И цепь, чтобы приковать этого мудака к какой-нибудь из батарей и не отпускать так долго, пока паранойя перестанет шипеть над ухом. Гэвин подает полотенце и упрямо смотрит в сторону, не желая видеть происходящего. Конрад помогает Коннору переступить через высокий борт и усаживает на него, опускаясь на колено и промакивая его кожу от излишек влаги.       Коннора все еще трясет (уже не так сильно) и у него до сих пор стоит.       ㅡ Чем же он тебя, кретина, травил? Наркотики? Афродизиаки? ㅡ Конрад поднимает взгляд вверх и тянет руку к братскому лицу, мягко, успокаивающе шипя, когда тот нервно одергивается, едва не заваливаясь назад. Он гладит его по щеке и линии челюсти, тяжело выдыхая, когда тот доверчиво льнет к его ладони, глухо и жалко поскуливая. ㅡ Все будет хорошо, Коннор, потерпи. Мы со всем этим разберемся.       Конрад не уверен, что говорит правду, но Коннора это, кажется, успокаивает. Тот дается в руки легко, и вяло, но все же перебирает ногами (пытается, как может), цепляясь за плечи брата и все такого же внешне неприкаянного (хмурого) Рида, пока те укладывают его в кровать. Конрад накидывает на ноги Коннора одеяло и оборачивается к Гэвину, он смотрит ему в глаза и стягивает с себя водолазку, ладонями подлезая под его куртку и сдвигая ее назад, стряхивая с его плеч. Гэвин мечется, – Конрад по глазам видит, – но помогает и, кажется, даже осознает, на что подписывается. У них на троих один секрет, и если кто-то откроет рот – ко дну уйдут все.       ㅡ Я не могу тебя заставлять, Гэв, если ты…       ㅡ Все в порядке, если бы я был против – я бы не подошел и к порогу, ㅡ тихо отвечает Рид, опускаясь на кровать за спиной Коннора и подтягивая его к себе. Конрад наблюдает за тем, как брат мечется и дергается, лишенный возможности совладать с непокорным, неподвластным ему телом. Гэвин непривычно (странно) аккуратен, он мягко давит Коннору на грудь, вынуждая откинуться на себя и подставляя плечо под запрокинувшуся голову. Рид гладит его по плечам и груди, по напряженному животу, льнет губами к открытой шее и трется виском о колючую, небритую щеку, из-под прикрытых век наблюдая за тем, как Конрад мягко разводит колени брата в стороны, целуя их, и все с той же неспешностью ложится на живот, поглаживая Коннора по внешней стороне бедер.       Их обоих дергает и прошивает от затылка до копчика, когда Коннор стонет, впиваясь пальцами в простыни. Конрад чувствует себя последней мразью и конченной тварью, когда чувствует, как живота касается тень возбуждения. Он не должен чувствовать этого, не сейчас, не после всего увиденного. Гэвин прячет взгляд за веками, но целует сильнее и гладит уверенней. Они все это запомнят, схоронят где-то в разуме и больше никогда не будут вспоминать. Конрад прикрывает глаза и глубоко дышит, стараясь не сорваться, стараясь не прислушиваться к стыдливым голосам в своей голове, стараясь не замечать, как смотрит на него сверху-вниз Гэвин, которому хочется дать в рожу.       ㅡ Пожалуйста. Конрад, ㅡ Коннор приоткрывает отяжелевшие веки и протягивает к нему руку, кладя ее на братское плечо, а после на затылок и чуть надавливает, тяжело сглатывая и облизывая сухие губы.       Конрад кивает. Конрад находит губами его подрагивающий, плотно прижатый к животу член и обводит его языком, пальцами обхватывая у основания и языком собрав предсеменную жидкость, медленно берет в рот, слыша, как над головой раздается протяжный, сдавленный стон. Конрад движется плавно и без спешки, зализывает языком, одной рукой поглаживая мошонку и поджавшиеся яйца, а другую пропускает вниз, под покорно приподнятые бедра и двумя пальцами проникает внутрь разработанного, податливого тела. Внутри Коннор все еще скользкий от остатков смазки (от этого легче все еще не становится), и дается легко и доверительно, скуля от прикосновений и смолкая лишь тогда, когда Гэвин, придерживая его под подбородок, целует глубоко и медленно.       Конрад чувствует, как ноет от неудобного положения запястье, но терпит, ритмично толкаясь внутрь пальцами и стараясь расслабить глотку, чтобы пропустить как можно глубже. Он не привык к этому, он не был в этом хорош, но старался как мог. Коннор извивается и дергается в их руках, обильно и густо течет от стимуляции простаты и скулит, цепляясь пальцами за волосы брата и держащую под грудью руку Рида. Он судорожно толкается в рот Конрада, подтягивает его ближе и стонет громче, а после стихает на минуту, чтобы в следующий момент прогнуться до хруста и забиться в послеоргазменной судороге, обильно и горько кончая Конраду в глотку. Тот ждет, продолжая втягивать щеки и двигать головой, и проглатывает все до капли, несмотря на то, что врожденную брезгливость чуть не выворачивает наизнанку.       Когда Коннор затихает, расслабляясь и проваливаясь в бессознательное, Конрад поднимается на локтях и нечитаемо смотрит на Рида, оттирая уголки губ и укрывая брата одеялом. Он тянет Гэвина за собой в ванну, захлопывает дверь и прижимает его к ней спиной, ладонью находя его стоящий член, и собственным стояком прижимаясь к его бедру. Это грязно и по-блядски, но не такова ли натура подавляющей части людей.       ㅡ Я еще никогда не чувствовал себя так мерзко.       Шипит Конрад и сдергивает с себя остатки одежды, опираясь руками о раковину, расставляя ноги и прогибаясь для удобства. Рид трахает его быстро и сбивчиво, как-то абсолютно нелепо, тяжело дышит в плечо и больно кусает за загривок, с силой сжимая на боку пальцы. Конрад же кусает губы и глотает собственные стоны, быстро дроча себе, чтобы как можно скорее подвести себя к краю и забыть об этом, как о страшном сне. Лучше бы ему позвонили из отдела, лучше бы закинули на скотобойни – к крови и дерьму. Лучше бы что угодно, но точно не все это, что он будет время от времени вспоминать и вздрагивать, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.       Рид с глухим стоном кончает ему на бедро, в то время как Конрад спускает в раковину. Рид мягко сдавливает его плечи и разворачивает к себе лицом, закидывая его руки к себе на шею, и на пробу аккуратно целуя в уголок губы. Конрад отвечает, впивается в его рот, кусает и вкладывает в этот удушливый поцелуй все свои боль, страх и отвращение к самому себе. От этого он не отмоется даже кислотой.       Они возвращаются в комнату и Конраду на самом деле самую малость легче, когда он слышит размеренное, тихое сопение брата. Он укладывается и обнимает Коннора, притягивает его к себе и приподнимает голову, позволяя тому прижаться переносицей к плечу, он чувствует, как прогибается по другую сторону кровать и чувствует руку Гэвина (успокаивающее, мягкое прикосновение) на своей щеке, наблюдая за тем, как тот аккуратно обнимает Коннора за талию, зарываясь носом в чуть влажные волосы и прикрывая глаза.       Время не вечно, он знает. Они забудут это. Все, наверное, будет нормально.