Выпекая смерть

Воу-воу, товарищи, прошу прощения, что долго не выкладывала главу. Но фикбук сумел обрадовать мою тщеславную душу: фанфик заработал места в популярном! Спасибо всем, кто читает, оценивает и комментирует. Я вас люблю <3 Солнечные шаловливые лучи с легкостью проскочили через тоненькие шторки и поскакали вперед, прокладывая путь во тьме. Самый первый и самый быстрый из них сумел добраться до одеяла, где, перепрыгивая с места на место, скакнул на лицо спящего парня и щекотливо мазнул по носу. Джон застонал и нехотя открыл глаза. Коварно солнце не давало спать, нещадно слепя глаза, и потому в сонный мозг пришла самая гениальная идея - перевернуться на другой бок, сладко зевая… И встретиться с неожиданной находкой. Сквозь уже закрывавшиеся веки, Джон заметил некое движение перед собой, но из-за лени и сонливости у него хватило силы лишь на то, чтобы прощупать пространство вокруг себя. - Какая странная подушка, - заметил он, когда дотронулся до чего-то мягкого и теплого. Взамен рука резко заболела: «подушка» укусила ее. - Я тебе дам подушку, бодрый ебанат, - послышалось злобное бурчание Карката, который отгородился от Джона, - если сам не спишь, то дай другим поспать. А то из комнаты выгоню, будешь куковать в коридоре. - К-каркат?! - удивленно воскликнул Джон, окончательно проснувшись. Он посмотрел ошарашено на детектива, как на восьмое чудо света, при этом лихорадочно отодвигаясь от него. - Нет, блять, Вриска. Похож же, не правда ли? - съязвил Каркат, с весельем наблюдая за странной, как ему показалось, реакцией Джона. Бедняга уже практически висел своей пятой точкой на краю кровати, и готов был вот-вот свалиться на пол. - Эй, пацан, остановись, сейчас упадешь… - АЙ! - Было слишком поздно. Эгберт с криком полетел вниз головой на паркет, ударив нечаянно пяткой по лицу Вантаса, от чего тот грязно выругался, проклиная мир на чем он стоит, и тоже грохнулся на пол вслед за Джоном. Детектива ожидала мягкое, но сопротивляющееся место посадки в виде попискивающего от тяжести груза Эгберта. Тот уже не то что пищал, словно обиженный хомячок, а пыхтел и шепотом пытался согнать Карката: - Слезь, пожалуйста, ты задушишь меня! - А вот и нет, засранец, - фыркнул Каркат, надавливая локтями на плечи Джона, - ты не дал мне нормально поспать вчера, вот теперь и мучайся. С кровати я упал, а подниматься лень, и за это тебе спасибо. Так что сдавайся - от моей мести еще никто не уходил. - Подожди-ка, - Эгберт попытался оттолкнуть от себя Карката, но тот упорно не сдавался, - а что было ночью? - Ну, во-первых, ты зачем-то пошел спать в уголок, словно сиротка,- Каркат запнулся, поняв, насколько оскорбительно и не в тему прозвучала фраза, но продолжил, - а потом орал и махал руками как резаная свинья. Я пытался разбудить тебя, а ты с открытыми глазами смотрел в никуда и кричал «нет» тысячу раз подряд. А потом… - Не надо говорить, я вспомнил, - сухо отрезал Джон и наконец сумел отползти из-под расслабленной тушки Карката. Тот остался с недовольным видом на полу, растянулся во всю длину и не желал вставать, или хотя бы лечь на другое место. Он потирал заспанные глаза и украдкой наблюдал за Эгбертом, который вел себя странно. Джон сделал пару шагов туда-сюда, попутно вспоминая о том, что было ночью. Память играла с ним, отдавая лишь небольшие обрывки, которые никак не желали складываться в мозаику – какие-то голоса, темная фигура… И очень знакомый человек, но кто же? Душу терзала тревога и неприятная недосказанность, будто он упустил нечто очень важное, ключ ко всему вчерашнему. Все эти предположения, догадки уже успели заполнить за доли секунды каждую клеточку мозга, взрываясь, как маленький фейерверк из слов. И от этого ощущения начала нестерпимо болеть голова. Спустя какое-то время, взвесив все «за» и «против», Джон решился спросить у почти засыпающего Карката: - А что было вчера? - Ты что, склеротик? - ответил вопросом на вопрос Вантас, хмурясь. Его уже несколько бесило странное поведение этого паренька, - только начало утра, а ты уже проявляешь истинные чудеса логики и памяти. Хоть имя свое помнишь? - добавил он с сарказмом. - Очень смешно, - обиженно ответил Джон, - я прекрасно помню все до того момента, когда ложился спать. Все как тумане… Ох, черт, от попыток что-либо вспомнить начинает болеть голова, - парень схватился обеими руками за голову, - кажется, что она расколется на две половинки. - Если это и случится, то учти, что я не буду подбирать твою дерьмовую жижу, именуемую мозгами, - грубо пробурчал Каркат вставая. - Пойду себе мучные сопли заварю - лапшу. Когда выйдешь из своего милипиздрического мирка, что расположен в твоей черепной коробке, - сказал Вантас, стоя у выхода и сделав щелчок у виска, - то заходи на кухню. Но учти, что я не буду оставлять тебе еду, словно заботливая бабонька. Сам себе готовишь… - Сам себе и покупаешь продукты, - закончил за него Джон, улыбаясь. - Молодец, пацан. Каркат закрыл за собой дверь, оставив задумчивого Джона в одиночестве. Проскользив слегка рассеянным взглядом по каждому уголочку, по каждой мелкой детали комнаты, Джон заметил, что одна из подушек сиротливо лежала на полу, в отличие от своих мягких сестер. Он подошел к ней, поднял, и затем его словно прошибло током. «Привет, сынок». Подушка с недовольным «пуф» вернулась на пол. Сердце парня упало в пятки, создавая невероятный холод в душе, словно каждый орган в легком страхе сжался в комочек, прекращая разгонять кровь по жилам. Осознание пришло постепенно, все еще отторгаясь замершим от испуга разумом Джона. Он видел папу. Опять. С дрожью в теле Джон составлял картину вчерашнего дня, подбирая мелкие детали паззла воспоминаний в одно целое, завершенное. Эпизод промелькнул в голове, словно маленький сериал, оставляя на душе противный осадок страха, перемешанный со смущением - Джон ведь помнил, как не удержался и расплакался перед Каркатом. Мало того, он еще и обнял его, ища поддержки в этом грубом и вечно матерящимся человеке, который привык называть Эгберта небрежным «пацан», а иногда мудаком, и прочими прелестными словами. И ему ответили тем же, неловким объятием и негромкой просьбой - «не плачь». Что-то заставило еле-еле улыбнуться. Все-таки, каким бы ни был злобным и непроницаемым Каркат, в нем было что-то, напоминающее сострадание и сочувствие, только в более одичавшей форме. Конечно, если об этом заявить в лоб, то можно получить целый океан лестных высказываний и примеров того, какое ты жалкое пресмыкающееся, и, что жизнь твоя, по сути, не носит никакого смысла, и потому является дерьмом. Но это и являлось изюминкой характера детектива. Потому, прекратив раздумья, Джон уверенно направился на кухню, где застал сосредоточенного Карката за необычным для него делом - готовкой. Он копошился вокруг плиты, от которой исходил запах чего-то горелого. То и дело орудуя вилкой, Каркат матерился сквозь зубы и настолько увлеченного работал, что не заметил появление Джона. - Твою же мать, переворачивайся наконец, гребанный блядоблинчик. - Каркат, а что ты делаешь? Вантас резко развернулся и чуть не уронил вилку. Впервые Эгберту удалось запечатлеть момент, когда Каркат… Покраснел! Да-да, именно так: щеки детектива предательски алели, словно мак в летнем поле. Держа в одной руке вилку, он другой пытался прикрыть результаты своей готовки, что не очень и выходило. - Не подходи, заколю! - Предостерегающе заявил он, размахивая вилкой во все стороны, следя за тем, как Джон пытался заглянуть за спину. Но Эгберт лишь засмеялся, и, посмотрев на вилку, сказал: - Да ладно тебе, Каркат! Как будто есть чего стесняться! - Что? Стесняться? Я? Да ты совсем долбанулся головой, когда упал, Эгберт! - Тогда покажи, что ты там сварганил,- попросил Джон, заглядывая доверчивым взглядом в глаза Карката, - я же не буду критиковать, честное слово! - Изыди, опарыш… - Попытался отмахнуться Вантас, но глаза… Этот милый, полный интереса взгляд, который не имел в себе ни грамма насмехательства или издевки. И, спустя несколько минут мысленного сопротивления и борьбы с истерикой разума «НЕБУДЬЛОХОМНЕПОКАЗЫВАЙМУДАК», Каркат сдался. Он обреченно вздохнул и медленно начал отходить от кухонной тумбы, где находился его «шедевр». - В общем, как-то так, - растерянно бросил он, указывая на тарелку. На ней располагалась странная субстанция желтого оттенка, в которой были осколки белой скорлупы и кусочки колбасы, - это должен был быть омлет, но вышла неведомая хуйня. - Так-так… - Пробормотал в ответ Джон, внимательно рассматривая омлет, иногда протыкая его вилкой, забранной у Карката. Затем он снова повернулся к Вантасу, который терпеливо ожидал вердикта. - В омлете не хватает молока, и он сам по себе сырой, - сделав вид критика, ответил Джон, почесывая подбородок, - если бы ты его подольше пожарил… - и тут его озарило: - Кстати, а чего это ты захотел готовить? В мозгу Карката будто что-то щелкнуло. Вся та уверенность, что он относится к Эгберту намного лучше, чем к дерьму, медленно потухла под прорывом злости, которая была готова вырваться потоками нецензурных речей, адресованными парню. Ведь иногда его жестко и нещадно хлестала по адекватности ярость из-за чрезмерного любопытства Джона, которое сопровождалось глупыми и вечно повторяющимися вопросами «А почему так?», « А что?», «А как?». Но терпение Карката было не резиновым, рано или поздно его лимит должен был исчерпаться, словно демоверсия популярной программы. Сжав кулаки до побеления костяшек, Каркат зарычал и, дрожа всем телом, сделал то, о чем потом мог горько пожалеть. Сорвался. - Послушай меня, кусок никчемного дерьма, - начал детектив, не обращая внимания на опешившего Джона, - я понимаю, что сейчас ты оказался в незнакомом месте с незнакомым человеком, что я должен быть добрым и отзывчивым хозяином, который будет ублажать и отвечать на все вопросы гостя, словно GOOGLE. Но я не браузер, а ты не ожидаемый гость. Ты – несовершеннолетний ублюдок, которого мне повесили, словно петлю на шею, приказали наблюдать за тобой и опрашивать, ибо тебе было лень рассказать все полицейским, которые тебя долго и нудно допрашивали, а получили нечленораздельное бормотание. Так какого хуя это должен делать я? Скажи мне, Эгберт! Почему я должен разгребать чужое дерьмо, хоть это и не моя работа? Диплом психолога? ХА! Я его готов был выкинуть в ближайшую помойку, ведь он мне к хуям не нужен. Я не экстраверт, точить языком перед обществом не буду, и выслушивать в тесном кабинете нытье пациентов тем более. - Каркат, я… - Заткнись, ублюдок. Имей совесть выслушивать взрослых до конца! Или тебя не учили этому? Ах да, прости, как я мог забыть: твой папаша уже давно мертв, лежит себе холодным трупом в нашем убойном отделе, - он залился истерическим смехом, - а все из-за своего любимого сыночка! - Прекрати, Каркат! - взвыл Джон, закрывая уши руками. Его пугало до жути агрессивное поведение детектива, а слова вонзались острыми ядовитыми стрелами в трепыхающееся от страха сердце. Появилось навязчивое желание сжаться в маленький незаметный комочек и спрятаться там, где его, Джона, никто и ничто не достанет. - Ты посмотри, малявка заговорила! Что, Джонни, жжется в душе? Неприятно ведь слышать правду про себя? Конечно, неприятно: мы же живем в своем тихом мирке, расположенном в черепной коробке, где все цветет и благоухает, а пони срут радугой. Намного легче думать, что ты невиновен, и что так считают многие люди, которые готовы вертеть своими задами, словно заботливые мамаши вокруг тебя. Но ты не думай, что это жалость: всем наплевать на тебя. Ты ничто, жалкая тень в этой жизни, полной разочарований и боли. Они не будут любить тебя, опекать и дарить семейное тепло, ведь никому не интересна бескорыстность. До этого ты был простым мальчишкой, который жил обычной жизнью, учился, помогал папе и получал порой пиздюлей от сверстников. И тут – вот она, вспышка, всплеск внезапности! - случилась мгновенная перемена в жизни: убийство. Равномерная река бытия была встревожена волной неожиданности и ужаса. Она стала багровой, ведь на душе ее хозяина боль и капли крови. Но чьи они? Ты знаешь, Джон. Они - твоего папы. - Хватит, умоляю, - голос Эгберта предательски дрогнул, и он уже не пытался закрывать уши - сил не было, - я ведь не хотел… - А меня это не ебет, понимаешь? НЕ. ЕБЕТ. Моя работа - вытряхнуть из тебя информацию, неважно, каким путем. И ты мне расскажешь, так или иначе. А потом Вриска возьмет мой коряво написанный отчет, прочитает и одобрит. Отдаст деньги, а затем сможет продать статью какому-то кошерному журналу и получит в два раза больше денег. И я буду снова жить один, в родной тишине и уюте. Я смогу без зазрения совести выкинуть тебя на улицу, где ты будешь уже сам по себе. Каркат судорожно выдохнул и закончил. Злость кипятком бурлила в крови, создавая ощущение, что тело горит адским пламенем. То изнывающее волнение и адреналин медленно угасали, словно огонек без дров. Злость была исчерпана до конца, ее резервуар в душе был пуст и немного неприятно пощипывал, требуя заполнения. А совесть лишь устало прошептала «Зря», и улеглась подальше в темные закоулки разума. С одной стороны, Каркат ощущал удовлетворение, ведь он сумел излить свою душу, рассказал все, как на духу, но пустота не давала покоя. А Джон больше ничего не говорил. Он сидел на полу и прижимал к груди колени, пряча в них лицо. Прикусывая нижнюю губу, он пытался сдержать назревающие потоки слез и истерику. В душе было невероятно гадко. Все то счастье, надежда на то, что он нашел нового друга, которому можно довериться, было вырвано из души, скомкано, и хладнокровно притоптано на глазах парня. Сердце разрывалось на тысячи осколков от боли и горечи, сопровождаемых щемящей обидой. Он испытывал разочарование от всего этого мира. После всех этих слов в голове пронеслась картинка: вот он стоит возле Вриски, и она дает ему батончик. Милая, доброжелательная улыбка греет душу и добавляет уверенность. И тут она словно стирается, показывая наружу злобный, полный презрения оскал. Джон мог поклясться, что слышал скрежет острых зубок и шипящий шепот «Это все ради работы. Вот получу гонорар и буду жить припеваючи. Спасибо мальчишке». Затем, пронесся кадр воспоминаний про Арадию, когда она дружелюбно предлагала ему кофе, чай, спрашивала про обычные вещи и всячески пыталась поддержать разговор. Но и ее доброта была вырвана из картины, чтобы увидеть истинное отношение… - Почему? - Прошептал он сиплым голосом, глотая наступившие слезы. - Почему они все такие? - Потому что ты - убийца, Джон. Для них ты монстр, существо, у которого нет никакой морали. Вроде и отталкиваешь своей нестандартностью, но вызываешь море ажиотажа в обществе. Этакая забава, пища для размышлений в разговорах. Вот увидишь, что потом они будут говорить каждому знакомому: «Вот представляешь, я с ним виделась лично. Милый такой мальчик, и не подумаешь, что убийца своего отца. Пропащее дитя!» - А ты? А ты будешь так говорить? Этот вопрос застал Карката врасплох. С одной стороны, он был вполне логичен, но в то же время абсурден, как никогда: детективу некому было такое говорить. Он ведь по жизни привык жить одиночкой. - Кто его знает, хех. - слукавил Вантас. Он облокотился об холодильник, где висело куча разнообразных магнитиков, подаренных ему братом. Такой жест заботы выбесил Карката, однако, он так и не выбросил их, наверно из-за того, что это был чуть ли не единственный подарок от Канкри, сделанный по его инициативе. Джон тоже смотрел на магниты, но это было не внимательное разглядывание, а скорее место для отвода взгляда. По нахмуренному выражению лица можно было понять, что он думал о чем-то своем, то и дело еле заметно бормоча себе под нос. Затем он встал с пола, отряхиваясь. Слёз уже не было, лишь осадок горечи остался на душе, принося боль. Однако, несмотря на чувства, на лице у Джона играла слабая улыбка. - Каркат, спасибо. - За что, мудак? - За правду. Теперь я понял, что в этом мире меня ничего не ждет. Ты также прав, что я убийца - но никто, наверное, не узнает, что я чувствую на данный момент. Просто спасибо тебе чувак, что смог с кулака разбить ванильно-розовые очки, которые украшали реальность. Ты спустил меня на землю, - он подошел и обнял ошарашенного Вантаса, а затем снова повторил: «Спасибо», и пошел в коридор. Каркат резко вскочил и помчался за исчезающей фигурой Джона, которая уже была у входной двери. - Какого хрена ты творишь? - Заорал Вантас, увидев одевающегося Джона. Тот лишь натягивал ботинки и не проронил ни слова. И вот, игнорируя крики детектива, Эгберт застегивал куртку, поправляя капюшон. Затем, осмотрев себя слегка тоскливым взглядом, он открыл дверь и последний раз повернулся: - Пока, Каркат. - Ты куда съебываешься? - Вантас схватил за ворот куртки и потянул на себя. - Я просто хочу прогуляться, - спокойно ответил он, отдергивая чужую руку и поправляя воротник. - Захотелось подышать свежим воздухом. Скоро вернусь. *** Находясь на улице, Джон чувствовал себя намного лучше. Возможно, из-за ограничения пространства, а может, из-за недавней перепалки он ощущал некий дискомфорт, находясь в квартире. В свежем городском воздухе витал легкий аромат сырости. Кажется, начинался дождь. Посильнее натянув капюшон, Эгберт посеменил к переходу, через который проходил путь в маленький магазинчик. Желудок жалобно урчал, требуя подношения, и парень не хотел заставлять его ждать. Конечно, маловероятно, что у него были деньги, но такая мелочь являлась вторым вопросом. - Ой, сейчас будет красный свет! - воскликнул Джон, наблюдая за мигающим светофором. Оставались секунды до смены с зеленого на красный цвет, и потому парень решил перейти на бег. Прохожие слегка оборачивались, ругались, когда их задевал парень, но продолжали свой медленный путь в никуда. А Джон бежал, бежал без остановки. Вдыхая прохладный сырой воздух, он вздрагивал, разгоняя стаю мурашек по телу, которые так приятно щекотали его. Была бы его воля, он бы раскрыл руки, словно крылья и помчался еще быстрее, рассекая ладонями воздух, словно птица в облаках. Но так поступали лишь дети, которые проживали на прекрасном этапе жизни, когда нет ничего кроме радости, веселья и ожидания сюрпризов от нового дня. И семьи. Последняя мысль отозвалась печальным эхом в сердце, но Джон лишь качнул головой. Он попытался перекрыть поток мыслей, перенаправить их в иное русло, лишь бы не видеть своего отца, который всегда курил трубку и называл его «сынок». Только этот человек, пусть и один, но долгое время был его семьей, опекал и заботился о нем, как никто другой. Маленький Джон всегда понимал, что у него нет, и не будет мамы, и потому прощал неудачные попытки отца заменить ему ее. Эгберт-старший разрывался между работой и семьей, тратил чуть ли не каждую свободную минутку на то, чтобы прийти в комнату сына, ласково потрепать его по голове и задать будничный вопрос: «Как дела?», а потом выслушивать эмоциональный рассказ Джона про то, как он провел день. Он лишь кивал головой и молча слушал рассказ, не перебивая сына, который иногда сам сбивался, прерывался, чтобы вспомнить какое-то слово, а потом, лучезарно улыбаясь, возобновлял монолог. Это была идиллия. Маленькая семейка, которая имела такое счастье и доверие друг к другу, которым могла похвастаться не каждая большая семья. Но недолго было так… На мгновение Джону показалось, что он находится не на улице, где его пихают прохожие, а в маленькой уютной кухоньке, на столе которой стоял очередной торт, приготовленный отцом. Да, его папа был пекарем, да не простым, а маниакальным, он обожал не просто выпекать по зазубренным рецептам, вырезкам из женских журналов, а создавать свои, уникальные изделия. Эти торты, чизкейки, пироги занимали почти две трети всей квартиры. Отец их продавал, но число съедобных изделий не уменьшалось, а росло в количестве. Наконец, эта мания дошла до критической точки: Эгберт старший выжил своего сына из его же комнаты и переделал ее в мини-лабораторию, где исследовались разнообразные вкусовые добавки, создавались новые, чтобы быть записанными в рецепт идеального пирога. «Это будет прорыв, Джон. Вот увидишь, я создам вершину вкусового наслаждения!» Джон осмотрелся вокруг - ничего не изменилось. Те же светлые обои, на стенах висят портреты бабушки, картины с арлекинами… Последних Джон особенно недолюбливал. Для уверенности, что это не иллюзия, он решил подойти ближе, дотронуться до них кончиками пальцев, чтобы ощутить слегка шероховатую поверхность масляной картины, а потом сдуть с пальцев пыль. Однако, стоило лишь сделать шаг вперед, как очертания растворились в легкой дымке, и вместо них оказалась людная и шумная улица, полная дорожной пыли, грязи и мусора. Эгберт с легким удивлением заметил, что стоит на пешеходном переходе, но при этом один. С одного конца ему руками махали пешеходы, другие кричали и вертели пальцем у виска. - Псих! Отойди, иначе задавят! Джон хотел было спросить, почему они так суетятся, кричат, но ,кинув взгляд на светофор, понял. Тот показывал красный свет. « Когда?» - пронеслась судорожно мысль. До ушей донесся взвизг чьих-то колес, а потом пронзительный звук «Хонк!» - Уйди с дороги, мазафакер! - С окошка водителя показалась нечесаная шевелюра Гамзи. Он еще что-то кричал, размахивая одной рукой и безостановочно матерясь. Но парень лишь качнулся в одну сторону, а затем в другую, словно тряпичная куколка. Он устало закрыл глаза, и прислушался к сердцу, которое безумно трепыхалось, стараясь успеть отсчитать свои последние секунды. Оно судорожно билось об ребра, словно хотело выскочить из груди, вырваться на свободу. Джон дотронулся ладонью до груди и еле слышно прошептал: - Тише, скоро все закончится. Больше не будешь болеть. Снова взвизг шин, корпус машины неслабо качнулся из-за резкого торможения. Под передними колесами была преграда, мешающая проехать. Макара вышел, громко хлопнул дверцей, и подошел к переду своей тачки. - Твою же мать… - Заорал он, увидев, ЧТО мешало машине. Весь перед машины был окрашен в багровую жидкость, медленно стекающую на грязный асфальт. У колес, хрипя и издавая булькающие звуки, лежала тощая фигура мальчишки, заляпанная кровью, которая сочилась из живота. Левая рука, как и нога, была неестественно повернута - Макара вдруг вспомнил, что слышал хруст - а одежда напоминала грязное тряпье. Джон Эгберт последний раз захрипел, сплевывая кровь, и отключился.