beneath the moon and under the sun

Мир кажется иным, когда ты вампир. Ярче и теплее, чем Марк не может полностью наслаждаться. Солнце делает ему больно, и это то, чего он ожидал. Тепло не вредит ему физически, но он жаждет его с такой силой, что это больше напоминает боль. Будто бы он постоянно истекает кровью, будто бы жизнь утекает у него сквозь пальцы, словно кровь из раны, тепло оставляет его тело, как вода, только что проломившая плотину. Это не приятно, это не забавно. Тэён предупреждал его на предварительных занятиях перед тем, как его обратили. Мы мертвы. Мы всегда будем мертвы. Мы одалживаем чью-то жизнь. — Одалживаем, не крадём. Мы никогда не крадём, — учит его Тэён. — Мы можем купить кровь, можем получить кровь в подарок, но стоит тебе украсть — и ты больше не в ковене. Это то, чего мы не делаем никогда. — Это правильно, — говорит Марк, и он правда имеет это в виду. В любом случае, ему не особо хочется пить от «источника». Он считает, что вполне может провести остаток вечности на пакетах с кровью, которые вампиры могут получить бесплатно, просто заполнив форму и отправив её в Департамент по загробным делам. Никто не говорит ему, насколько это идеалистический план. Никто не пытается объяснить ему, насколько он наивен. Он понимает это сам, когда в первый раз выходит из гнезда через две недели после обращения, с Доёном с одной стороны и с Ёнхо с другой, когда его нос улавливает запах крови в трёх улицах оттуда. Им приходится звонить Тэёну, чтобы удержать Марка. Она просто так хорошо пахла. С одной стороны, Марк ненавидит терять контроль. И он ненавидит, когда у него что-то не получается. С другой стороны — кровь пахнет так, будто это единственное, что имеет значение. У Марка уходит шесть лет (на несколько декад меньше, чем у среднестатистического вампира), чтобы научиться контролировать себя. Он проходит восемь различных аттестаций перед тем, как его посчитают готовым, чтобы жить с людьми, не представляя угрозы для их благополучия. Через три года — чуть дольше, чем взмах крыльев бабочки относительно бессмертного вампира — Марк встречает Ли Донхёка.

☼

Донхёк... другой. По большей части это результат того, что он не понимает, что Марк — вампир, но даже это само по себе — невероятный подвиг, потому что Марк этого не скрывает: он хранит кровь в холодильнике и пьёт её перед Донхёком, избегает дневного света, словно чумы, даже не отражается в зеркалах... И Донхёк всё равно не замечает. А ещё Донхёк... приставучий. И дело не просто в физическом контакте. Это выражается в том, как он говорит: каждое слово обволакивает всё тело Марка, как щедрая капля мёда — липко и тепло; в том, как он дуется, когда Марк не отвечает на что-то, что он только что сказал; в том, как он смеётся над ним и называет его отстойным и в том, как засыпает перед Марком с открытым от дыхания ртом и совершенно беззащитной шеей, каким человеку никогда не стоит быть перед вампиром. Воротник его рубашки съезжает, и Марк может видеть, как поднимается и опускается его грудь, и может чувствовать исходящее от него тепло. Ему хочется прилечь рядом с ним и раствориться. Что он делает: усаживает Донхёка на кухне, говорит ему, что он вампир — глаза Донхёка распахиваются шире, когда он связывает одно с другим — и умоляет выбросить чесночный хлеб. Чего он не делает: не говорит Донхёку прекратить расхаживать вокруг полуголым и тереться об него, не говорит ему соблюдать дистанцию и не подходить слишком близко сразу после заката и перед тем, как Марк выпьет свой пакет крови на завтрак, не говорит ему бежать как можно быстрее, потому что Марк — псих, монстр, кровожадное животное. Хотя ему стоит. И он бы сделал это, потому что Марк ненавидит терять контроль, а Донхёк — сплошное искушение, и ему правда нужно положить этому конец, пока контролировать себя не стало невозможным. Он ничего не говорит. В каком-то смысле Донхёк прав, и Марк действительно идиот, но прошло так много времени с тех пор, как человек так обращался с ним: спокойно, легко, без страха. Донхёк смеётся громко и целует Марка в щёку, чтобы закончить спор. Донхёк его не боится. На кухне, выглядя удивительно эфемерно в жёлтом свете их маленькой лампы, Донхёк кивает сам себе. — Никакого чесночного хлеба, — говорит он. — Это ведь кровь в холодильнике? — Тебя это беспокоит? — Не особо. Просто я думал, что это кофе, и у меня была мимолетная идея прихватить кружечку с собой на занятия. Хорошо, что я этого так и не сделал. Это было бы просто ужасно. Марк усмехается. — Хотел бы я не спать, чтобы посмотреть на это. Донхёк поднимается и включает рисоварку. — По крайней мере, теперь я знаю, почему ты никогда не хотел попробовать мой жареный рис. Я уже было начинал думать, что ты меня ненавидишь. — Ты не боишься? — спрашивает Марк, радуясь, что Донхёк сейчас буквально наполовину исчез в холодильнике в поисках домашней кимчи от мамы и что Марк не видит его лица. Донхёк появляется, победно держа пластиковый контейнер в руках. — А должен? — спрашивает он, глядя на Марка, как будто тот сморозил какую-то невероятную глупость. — Ты не выглядишь пугающим, — добавляет он, оглядывая Марка с ног до головы. — К тому же, у тебя идеальный рост для обнимашек, и это меня не остановит, даже если ты любишь иногда покусывать людей. Пока ты не покусываешь меня. Он ярко улыбается Марку. Эта улыбка ослепляет. И она тёплая. И полная жизни. Как и многие вещи, которыми Марк теперь никогда не сможет наслаждаться. Но Донхёк здесь, прямо перед Марком. И пока он не боится, он может побыть для Марка его личным солнцем.