beneath the moon and under the sun

Вампиры, думает Донхёк, во многом похожи на айдолов. Они невероятно красивы, часто появляются в фильмах, а люди просто одержимы ими. Они сидят на особой диете. А, и ещё они обычно выходят на улицу, когда стемнеет, надевая солнцезащитные очки, маску и широкие шляпы. Как и айдола, вампира не так просто встретить. Но также и не особо сложно, поскольку вампиры, как и айдолы, в конце концов, просто люди. Они любят зависать с друзьями, смотреть фильмы, играть в боулинг и проводить всю ночь в караоке-баре, от всей души распевая там песни. Они просто предпочитают не говорить об этом. Речь не идёт о том, что у каждого есть друг-вампир, но у каждого есть друг друга того самого друга, кто знает вампира. И сейчас Донхёк и есть тот самый друг, и, если быть честным, только Марка он и знает (который, не считая, что он холодный и твёрдый, как мраморный столб, даже особо и не выглядит как вампир), и до того, как он встретил его, он в своей жизни никогда не говорил с вампиром, что отчасти может объяснить, почему он чувствует себя так беспокойно и напряжённо от перспективы встречи с целым ковеном. — Сколько точно людей там будет? — спрашивает он, когда идёт за Ёнхо по коридору и лестнице. Тот бросает взгляд на его сжатые кулаки и опущенные плечи и ухмыляется. — А что? Нервничаешь? — Как ты догадался? — в ответ бросает Донхёк, фонтанируя сарказмом. — Не волнуйся, почти со всеми ты уже встречался. Ты уже знаешь Тэёна и, я уверен, видел Юту и маленького Ренджуна. Как я уже сказал, сегодня с нами Юно и Кун тоже. Тэиль не смог прийти, но ты все равно не будешь единственным человеком. — Значит, никто не будет пялиться на меня? — с сомнением спрашивает он. Улыбка Ёнхо приоткрывает взору кончики его клыков. — Ну, ты тот, кто играется с сердечком нашего Марка. Конечно, все будут пялиться. До того, как Донхёк начинает жаловаться и всё отрицать — как раз-таки Марк играется с его сердцем — Ёнхо открывает дверь в конце коридора, и у него не остаётся никакого другого пути, кроме как зайти внутрь. Громкий шум тут же прекращается, когда все присутствующие в комнате поворачиваются в сторону Донхёка. Ему весьма неловко, но, благо, это происходит за секунды, за которые он успевает почувствовать себя крайне не в своей тарелке; тем, на кого обращены все взгляды, и таким обычным среди всех этих симпатичных лиц, пока все не возвращаются к своим разговорам и не делают вид, что не обращают на него внимания. Донхёку приходится стиснуть челюсть, чтобы его зубы так не стучали от нервозности. Он держится поближе к Ёнхо и оглядывает комнату, пока его взгляд не находит Тэёна — лидера ковена. — Донхёк! Что ты тут делаешь? — изображая удивление, говорит он. (Можно подумать, они не знали о присутствии здесь Донхёка с того самого момента, как он встретился взглядом с Марком некоторое время назад в главном зале). — Ужин от университета. Ёнхо встретил меня, когда я уже собирался уходить. Тэён медленно кивает, молниеносно обменявшись взглядом с Ёнхо до того, как его глаза вновь встретились с донхёковыми. У него цепкий взгляд, обворожительные, острые черты лица, и даже говорит он резко и сдержанно, будто пытается вспомнить, как звучать по-человечески, но, если верить Марку, это не имеет никакого отношения к тому, что он вампир. «Тэён-хён просто немного неловкий», — сказал ему однажды Марк, когда Тэён впервые заехал их навестить, и тогда же Донхёк был так сражён его красотой, что не мог даже обмолвиться с ним ни единым словом. — Я рад тебя видеть, — в итоге произносит он. — Прошло уже несколько месяцев. — Ты больше не приезжаешь к нам, хён, — хнычет Донхёк, а Тэён пожимает плечами, но его улыбка, предназначенная Донхёку, мягкая и настоящая. Ёнхо тоже улыбается и подталкивает Донхёка к одному из низких столиков в середине комнаты. — Прекрати флиртовать с главой ковена, иначе Марк закатит истерику, — шепчет он, после чего занимает место рядом с Тэёном и жестами говорит Донхёку сделать то же самое и присесть. Донхёк посылает ему полуиспуганный и полупреданный взгляд, но Ёнхо просто-напросто игнорирует его, наклоняясь прошептать что-то Тэёну. Что-ж, спасибо тебе огромное, мать твою. Он никогда больше не доверится вампиру до конца своей жизни. Когда он оглядывает комнату в поисках дружелюбных лиц, он находит Ренджуна, и юный вампир машет ему рукой и похлопывает по пустому месту рядом с собой, приглашая присоединиться. — Ого, ты и правда пришёл! А где Марк? Хочу увидеть его лицо, когда он узнает, что ты здесь... Донхёк в шутку толкает его, затем морщась от боли, вспомнив, что вампиров никак не толкнёшь, не пнёшь и не ударишь. Теперь на руке будет синяк. — С чего бы мне не прийти? Большинство из вас я всё равно уже знаю, — говорит он, плюхаясь на место рядом с Ренджуном. — Ага, но Марк тебя очень ревнует, знаешь ли. Мы всё время просим его привести тебя с собой, но он не хочет, чтобы наши грязные клычки находились где-то поблизости от его милого соседа. Донхёк думает, что Ренджун говорит лишнего, когда тепло закипает у него под кожей от мысли о том, как Марк называет его милым. Вероятно, вампир преувеличивает, но всё же... Ренджун расплывается в улыбке и прижимается ближе. — Ты очень хорошо пахнешь, — произносит он, принюхиваясь к Донхёку у линии подбородка. — Это правда, что ты предложил Марку выпить своей крови, а он отказался? Он там не надорвался, когда ты попросил его? На другом конце стола Юта прекращает свои попытки впечатлить девушку, которая всё никак не впечатлялась, чтобы сказать Ренджуну перестать любопытничать. — Марк надерёт тебе задницу, если ты продолжишь доставать его человека, — высказывается он, на что Донхёк что-то бессвязно бормочет и краснеет от очередной волны теплоты. Ренджун усмехается. — Я сам мог бы надрать задницу Марка Ли, если бы захотел, — отвечает он, на что Юта скептически поднимает бровь. — Так, ты голоден? — снова поворачиваясь к Донхёку, спрашивает Ренджун. — Закажем что-нибудь? Его корейский становится немного формальным, когда он подзывает официантку и просит принести бутылку соджу. Он открывает её без малейшего усилия и наливает Донхёку. После всяческих отказов выпить за всю сегодняшнюю ночь, Донхёк глотает всё одним махом. — Марк знает, что ты здесь? — интересуется Ренджун, наливая Донхёку ещё рюмку и наблюдая, как тот заливает её в себя за раз, как и предыдущую. — Скорее всего, сейчас уже да. Думаешь, он разозлится? Ренджун мурлычет себе под нос: — Кто знает. Но не волнуйся: если он перейдёт границы перед всем ковеном, Тэён ему такое устроит. С нами ты в безопасности. Донхёк смеётся, наконец расслабляясь. Ренджун ему нравится: он маленький, деликатный, сделанный из фарфора и озорства. Он один из самых молодых вампиров ковена, даже моложе Марка — такой маленький, что ему нельзя даже жить отдельно, и, чтобы покинуть гнездо, ему нужен присмотр взрослых. Обычно этот присмотр заключается в лице Сычена, который едва ли не ещё привлекательнее, чем Тэён, и который с тёплой улыбкой поглаживает Донхёка по голове всякий раз, когда видит его. Донхёк оглядывает стол, пока не находит его, погружённого в оживлённый разговор с Ютой и ещё одним парнем, который незнаком ему, но он на сто процентов выглядит как человек. — Это Кун-гэ, — помогает Ренджун, прислоняясь к Донхёку. — Он сыченова личная ходячая закуска. — Он человек, да? — спрашивает Донхёк. — Конечно! Сычен встретился с ним через одно из этих вампирских приложений для знакомств. Они даже пробовали встречаться одно время, но решили остаться друзьями. Однако я всё ещё пытаюсь понять, есть ли в их отношениях какая-либо выгода для них обоих. Сычен хмурится и выглядит так, будто хочет сказать Ренджуну не лезть не в своё дело, но в итоге решает проигнорировать его. — Почему ты называешь его гэ? — интересуется Донхёк. — Разве ты не старше него? Ренджун начинает громко хохотать. У него правда очень приятный смех — мелодичный, журчащий и бархатный. Однажды Марк сказал Донхёку, что у каждого вампира есть своё оружие, без труда заставляющее человека влюбиться в него. У Ренджуна это определённо его голос. Он никогда не посмел бы очаровывать человека перед всем ковеном, но его смех всё же оставался таким же милым, и Донхёк обнаруживает, что хочет быть к нему ближе. Что он и делает, придвигаясь к нему, пока их колени не сталкиваются, а волосы Ренджуна не щекочут ему щёку, когда он наклоняет голову. — Я называю его так, потому что это действует ему на нервы, — говорит Ренджун и ангельски улыбается, когда Кун показывает ему средний палец. Сейчас Донхёк подмечает, что он и Кун не единственные люди за столом: миловидный парень рядом с Тэёном и Джонни, девушка, сидящая на коленях у Юты (которая, скорее всего, притворяется, что слушает его) и ещё одна, разговаривающая с Доёном, пока он целует её запястье слишком долго для простого поцелуя. Донхёк пышно краснеет от осознания, что так тот пьёт кровь. — Некоторые из них работают здесь, — объясняет Ренджун, следуя за взглядом Донхёка. — Парень с Чону, девушки с Доёном и Ютой и та, что ушла с Марком. Донхёк вдруг чувствует, как у него словно гора с плеч падает. Облегчение заполняет его лёгкие, как холодная вода, и на секунду он может сделать спокойный вдох. Значит, это была не его девушка. Что же, он мог и сам это понять, если бы не был так увлечён своим шоу сочувствия. — Кун здесь, потому что он особый друг Сычена, — продолжает Ренджун. — а тот парень, сидящий рядом с Тэёном, — это Юно. Тэён оплачивает ему образование в обмен на кровь дважды в неделю. Джэхён поднимает взгляд и смущённо машет Донхёку, наклоняясь к столу, чтобы пристально посмотреть на Ренджуна. — Этот маленький демон наговаривает тебе всякие подлости? — Я? — восклицает тот, положа руку на сердце. — Я бы не стал так делать! Я просто рассказываю ему тут обо всём! Кстати, Юно, это Ли Донхёк. Хёк — Чон Юно. — Так это ты сосед Марка. Он определённо очень много говорит о тебе, — говорит Юно, и улыбается ещё ярче, а глаза его сияют от озорства. — Правда? — немного неуверенно переспрашивает Донхёк. Ему кажется, будто все они знают о какой-то внутренней шутке, в которую он не всекает. Ренджун пододвигается ещё ближе, обвивая тонкой, но неожиданно сильной рукой донхёковы плечи и улыбается так широко, что Донхёк может видеть его крохотные острые клычки. — Хочешь узнать, что ещё он говорит? Затем его улыбка резко исчезает, и ещё до того, как Донхёк может понять почему, чья-то рука сжимает плечо Ренджуна, и Марк собственной персоной наклоняется, чтобы прошептать ему на ухо. — Жить надоело, Инджунни?

☾

Полное понимание его собственной глупости обрушивается на Донхёка в тот же самый момент, как он слышит голос Марка. Во-первых, Марк ему нравится. Он нравился ему уже несколько месяцев, и Донхёк ужасно скучал по нему всю последнюю неделю. Во-вторых, Джемин был прав: ему не стоило избегать Марка, потому что сейчас единственным способом объяснить, почему он избегал его, будет признание и неоправданное саморазрушение от неизбежного отказа. В-третьих, у него нет ни единой возможности выбраться из этой ситуации, не поговорив с Марком сейчас. Единственным шансом было прятаться всю ночь в туалете, и он его упустил, а теперь Марк здесь и он не даст ему уйти, пока не получит ответ. О, и четвёртое — Марк злится. Донхёк не смеет поднять взгляд, но он видит, как вздрагивает Ренджун, когда Марк сжимает его плечо сильнее. Юно смотрит на эту троицу и пытается спасти положение: — Ты лично отвозил её домой, что ли? Почему ты так долго? — Я решил пройтись, чтобы разобраться с мыслями, — отвечает Марк. Он чуть ли не выталкивает Ренджуна ногой и проскальзывает в созданное им пространство между ним и Донхёком. Он тёплый — первая вещь, которую замечает Донхёк, потому что Марк никогда не бывает тёплым. Он холодный, неторопливый и пахнет, как душистое мыло — нежно, со слабым цветочным ароматом. А этот Марк разгорячённый и вспотевший, и пахнет кровью — тяжёлый медный привкус, заставляющий голову Донхёка идти кругом. — Здравствуй, — говорит он низко, горячо и сердито. — Давно не виделись. Его рука тяжелая и напряжённая на донхёковом бедре, обжигая через одежду, как льдом по голой коже. Донхёк кивает, покрываясь румянцем, и думает о том, чтобы ускользнуть, но не смеет пошевелиться. — Да, я был занят, — произносит он, чувствуя, как голос подводит его под конец. — Ясно, — единственное, что произносит Марк перед тем, как повернуться к Юно. — Что я пропустил? Юно достаточно тактичен, чтобы не говорить о Донхёке. Он рассказывает Марку сплетни о новом ухажёре-человеке Коын, потом влезает Юта, чтобы показать ему сообщения, которыми он обменивается с симпатичным вампиром-японцем, и спрашивает его мнение об отношениях на расстоянии. Марк и Донхёк не разговаривают. Донхёк просто кивает, больше не доверяя своему голосу в присутствии Марка, и наливает себе ещё рюмку соджу, игнорируя то, как Марк стискивает зубы каждый раз, когда тот делает глоток. Они не разговаривают, пока Ренджун не уходит к Куну и Сычену на другой конец стола, а Юно не отворачивается, чтобы ответить что-то на вопрос Тэёна. Марк прислоняется спиной к стене, утягивая Донхёка за собой. Они застревают между двумя стенами и столом совсем неизящной кучей так близко, что Донхёк почти сидит у Марка на коленях. Он заливается румянцем и думает, не причиняет ли он Марку каких-либо неудобств, но когда он пытается выпрямиться и увеличить пространство между ними, Марк обнимает его одной рукой и не даёт сдвинуться с места. — Я встретил Джемина на улице, — тихо говорит он. Сейчас он звучит спокойнее. Это как-то нечестно, что даже если он злится, даже если он имеет полное право злиться, он всё ещё старается этого не показывать ради Донхёка (Это заставляет последнего чувствовать себя ещё хуже). — Он сказал, что ты вдруг исчез. Потом я понял, что ты, должно быть, пришёл сюда с Ёнхо. — Он хотел познакомить меня с Юно. Кажется, он хороший парень. — Они хорошо с тобой обращались? — легко и низко спрашивает Марк где-то на уровне донхёковой щеки. Слова забираются ему под кожу, будоража плоть и кровь, как жидкое тепло. Его будто что-то сжимает и разжимает. Он хочет избавиться от этого. Хочет пододвинуться ещё ближе, растереть своё тепло по бледной коже Марка. — Тебе хорошо здесь? — Да? Я не знаю, меня немного беспокоит, что все, вероятно, подслушивают наш разговор, как в Dolby Surround, но... — он прикрывает глаза и корчится, поскольку то небольшое количество соджу, которое он выпил до прихода Марка, ударяет ему в голову. — Сколько ты выпил? — осведомляется Марк. Большим пальцем он вырисовывает круги на плече Донхёка, и может быть, — только может быть — Донхёк мурлычет. Достаточно, чтобы набраться смелости и почувствовать её у себя в горле, хочет ответить он. Вместо этого он прислоняется ещё ближе и кладёт подбородок Марку на плечо. — Достаточно, чтобы ты получил алкогольное отравление, если бы укусил меня, — отшучивается он. Пальцы, гладящие его по руке, вдруг больно утыкаются в мягкое место между мышцами, и Донхёк скулит. — Веди себя хорошо, Донхёк, — произносит Марк, чей голос сейчас так опасно низок и так опасно близок. — Я всегда так и делаю, — бормочет он, пока пальцы Марка поднимаются выше по его плечу и обводят изгибы его шеи поверх одежды. Он перехватывают ими подбородок Донхёка и пытается приподнять его выше, чтобы увидеть его лицо, но тот лишь прячется, утыкаясь ему в шею и отказываясь посмотреть вверх. — Совсем нехорошо избегать меня, — Марк говорит так низко, что Донхёк едва может разобрать, хотя он уверен, что все остальные услышали это достаточно громко и ясно, поскольку он слышит, как Тэён прочищает горло, и Марк немедленно отпускает парня, как ошпаренный. — Прости, — бурчит он, пытаясь расцепиться с Донхёком, но последний уже правда устал от нехватки Марка, устал от бегства. Он тянет его обратно, не позволяя уйти. — Ты тоже меня прости. После этого они тоже мало разговаривают. Марк переговаривается со всеми остальными, а Донхёк просто жмётся к нему, позволяя своему теплу смешаться с теплом Марка, в то время как голоса присутствующих наполняют комнату, превращаясь в белый шум. Он так устал. Его спина болит от сна на полу, ему уже плохо от храпа Джено и от того, что помощь с подготовкой конференции была такой корявой, и он просто скучал по Марку. Следующей вещью, которую он осознаёт, оказывается то, что Марк тормошит его и просит проснуться. — Давай, Хёк, мы едем домой, — и в следующий раз, когда он открывает глаза, то уже оказывается в машине Ёнхо. Он скулит протяжное «О, нет, только не снова», а Ёнхо смеётся и нарочно тормозит просто ради шутки. — Меня же, сука, так стошнит в твоей машине, Ёнхо! — Тише, мы уже почти приехали, — произносит Марк рядом с ним. — Мы едем домой? В нашу квартиру? Марк застывает, и вместо него отвечает Ёнхо: — Если только ты не хочешь, чтобы я отвёз тебя в квартиру твоих друзей. Идея заманчива, но Донхёк уверен, что Джемин вышвырнет его и скажет идти домой и поговорить с Марком. А Марк, что смотрит на Донхёка так, словно боится, что тот исчезнет в призрачных облачках дыма, полунапуганный и полузлой, чья рука вокруг донхёковой спины цепляется крепче, чья хватка немного усиливается так контролируемо и так терпеливо, готов позволить Донхёку уйти, если тот попросит. Но Донхёк не хочет делать ему больно. — Нет, поехали домой, — говорит он. Если он будет отвергнут, то он хочет сделать это так, как положено, — признавшись первым.

☾

Как только Донхёк входит в их общую квартиру, он понимает, что она превратилась в полный бардак. В данный момент это хорошая мысль только потому, что отвлекает от слишком близкого и непреодолимого присутствия Марка в их тесной гостиной. — Ты не особо-то следил за домом в моё отсутствие, — ворчит он, поднимая пустой тамблер из-под крови с их кофейного столика и держа его прямо перед лицом Марка. У Марка достаточно порядочности, чтобы выглядеть хоть немного виноватым в этом. — Должен отметить, что добрых 80% всего этого беспорядка здесь из-за моей несерьёзности, — Донхёку приходится поднять бровь в недоумении, чтобы Марк всё же сознался, застенчиво. — Я был немного зол на тебя. И они возвращаются к начальной точке: к вопросам, на которые Донхёк не хочет отвечать и которые не хочет задавать. — Почему ты сбежал? — спрашивает Марк. Он смотрит на Донхёка так, будто в нём что-то не сходится; будто он — запутанное, длинное уравнение, которое Марк никак не может решить, потому что он допустил ошибку где-то в середине вычислений, или в начале, или в конце; он не может увидеть, где числа не могут сойтись к решению, и это сводит его с ума. А Донхёк не может точно сказать: допустил ли эту ошибку Марк или сам Донхёк, который ошибся с самого начала, влюбившись в своего соседа и ещё тогда понимая, насколько это безнадёжно. Начал ли Марк нравиться ему потому, что был милым и свободным? Была ли это настолько отчаявшаяся симпатия, что он был готов влюбиться в кого угодно от самых маленьких проявлений доброты? — Потому что я жадный, — отвечает Донхёк, глядя на висящие на стене часы — начало шестого утра. Может быть, если он задержит его ещё ненадолго, рассвет наступит до того, как он признается. Может быть, у него снова получится убежать. Один взгляд на Марка говорит о том, что этого не произойдёт. На этот раз Марк не даст ему исчезнуть. — Я жадный и легкомысленный. И ревнивый. И мелочный. И я трус. И ещё я очень, очень сильно в тебя влюбился, — произносит он, и несмотря на всю браваду и липовую уверенность, которые он вкладывал в отношения с Марком, последние слова выходят слабыми и крохотными, будто они стыдятся того, как громко они звучат в тишине дома. — Я знаю. И в этот момент Донхёку следует повернуться и снова убежать прочь, подыскать другую квартиру и, может быть, другой университет в другой стране, потому что нет ничего хуже, чем искренняя обеспокоенность в голосе Марка. Ничто не может сейчас ранить его сильнее, чем его жалость, но Марк стоит прямо перед ним, и бежать ему некуда. — В смысле, это было вроде как очевидно. Тебя всего... насквозь видно. Ну почему, почему Марку нужно быть таким... таким резким? Почему нельзя всё сделать проще? Он знает. Ну конечно, он знает. Разве на данном этапе это не предельно ясно? Почему он делает такое грустное, расстроенное лицо, почему он кусает губы, почему он такой хороший, почему такой красивый, почему он не может разбить Донхёка, как он того заслуживает, почему... — Как бы то ни было, ты тоже мне нравишься. Он выглядит так мрачно сейчас, что Донхёк с радостью ударил бы его, если бы это имело какой-то смысл. Вместо этого он шмыгает. — Нет, мне так не кажется, — отрицает он, потому что в чём тогда суть признания и отвержения, чтобы затем смириться со своими чувствами, потому что его краш даже не может нормально его отшить. — Не думаю, что это тебе решать, — парирует Марк с упрямым огоньком в глазах, и Донхёк кидает в него пустой тамблер. Он прилетает ему в плечо и падает на пол между ними, а Марк строит это самое усталое и безнадёжное лицо, вызывающее у Донхёка желание ударить его по селезёнке. Что он, собственно, и делает, и не потому, что это может причинить Марку боль, а потому, что это помогает ему почувствовать себя лучше, даже если после этого болит его собственная рука. — Тогда в чём смысл? Ты отказал мне всеми возможными способами. Если я тебе нравлюсь, и ты знал, что нравишься мне, почему не сказал? Почему ты придумал правила, чтобы держать меня подальше? Почему отказался пить мою кровь? Почему ты сказал, что я твой друг? — спрашивает он, с каждым вопросом ударяя Марка в грудь, пока Марк не понимает всё после самого последнего. — Так вот почему ты начал избегать меня! — Да! Да, именно поэтому! Я не хочу, чтобы ты воспринимал меня как друга! Я хочу целовать тебя, ты, дурацкий, глупый кровососущий идиот! Вот, чего я хочу! Донхёк хочет... многого. Он хочет Марка и его пушистые свитера, то, каким колючим и голодным он выглядит на закате и мягким и уставшим — на рассвете. Он хочет его мягкую концентрацию; то, как он потирает глаза за круглыми очками, которые он носит в последние часы перед наступлением утра, когда небо становится чистым и ясным и когда его глаза болят, но он помогает Донхёку повторять всё к его экзаменам и не может уйти спать — пока что. Он хочет видеть, как Марк морщит нос, извиняясь, когда он сжигает что-то на плите. Он хочет, чтобы Марк держал его за руку, и гладил по волосам, и спрашивал, что случилось, и у него уже всё это есть, но он хочет... — Я жадный, я же сказал. Потому что мы уже друзья, и ты прекрасный друг, но я хочу большего. И я легкомысленный, потому что твоей доброты недостаточно, я хочу... Хочу всего остального. И я ревнивый, потому что я хочу, чтобы ты любил только меня, даже если ты дружишь с кучей симпатичных людей, и ты получаешь классных девушек, предлагающих тебе свою шею. И ты продолжаешь отталкивать меня, и я не знаю, что мне с этим делать. — Донхёк. Ли Донхёк. — Что? Он понимает, что у Марка ломается голос, он задыхается и выглядит так, будто даже шторм не сможет убавить его решимости. Это забавно, потому что Марк всегда среди них двоих был тем, кто колеблется и заикается, а Донхёк всегда был флиртующим и уверенным в себе, но сейчас он представляет собой просто полный хаос, а взгляд Марка непоколебим, его голос спокоен и ясен, его руки всё ещё слегка тёплые, когда он обхватывает ими лицо Донхёка, чтобы он не смог от него отвернуться, а тени его ресниц падают на щёки — длинные и сладкие. — Возможно, ты самый тугодумный человек, которого я когда-либо встречал, — говорит он. — Если вдруг ты не заметил, я безнадёжно влюблён в тебя с того самого дня, как твоя нога ступила в этот дом и споткнулась о держатель для зонтиков. Я провёл последние три месяца пытаясь понять, флиртуешь ли ты со мной — и действительно ли ты флиртовал, — или ты ко всем такой приставучий, когда в то же самое время ты напивался и целовал рандомных помощников преподавателей каждую третью ночь. Да, Хёк, я назвал тебя другом, потому что я думал, что ими мы и были, и нет, Хёк, тебе нельзя предлагать мне свою кровь не потому, что ты не мой парень. Это не значит, что я не хочу, чтобы ты им был, но ты не можешь просить меня укусить тебя, пока это не так. И этот разговор у нас мог бы быть гораздо раньше, если бы ты был честным, вместо того чтобы убегать. Это... возможно, самое многое, что Марк говорил с того момента, как Донхёк встретил его. И также много информации для восприятия. Донхёк немного разрывается между тем, чтобы улыбнуться, заплакать или напомнить Марку о том, что он также не признался первым, так что технически половина вины лежит на нём. Он также попросил бы Марка ещё раз повторить, что он влюблён в него, потому что это звучало чертовски хорошо. Единственное, что с ним происходит на самом деле, — он чувствует себя потерянным, потому что никогда даже в его самых смелых мечтах он не ожидал такого исхода, а Марк всё ещё держит его лицо — сладко, ласково и решительно. — Что теперь? — задается вопросом Донхёк в эти несколько секунд, пока волна счастья нарастает у него в груди до того, как она достигнет его мозга. — Наверное, — отвечает Марк, и сейчас — только сейчас — его голос дрожит. — сейчас тебе следует поцеловать меня.