beneath the moon and under the sun

Поцелуй нежный и немного неловкий — само целомудрие во всей красе, но Донхёку, в общем-то, всё равно. У них впереди будут ещё поцелуи, поцелуи лучше, и у Марка будет время научиться и усовершенствовать навыки (от чего он получит невероятное удовольствие). А этот, впрочем, мог бы быть его первым поцелуем. Скорее всего, так это и есть. Донхёк никогда не думал спросить Марка, что он уже делал раньше, был ли у него кто-то прежде — парень, девушка, влюблённость, первое свидание. Первый поцелуй. Он не знает, готов ли взять ответственность быть первым всем для Марка, поскольку по большей части Марк будет во многом первым для него. Это смущает и немного пугает — быть тем, кто знает, что делать, и в то же время тем, у кого нет об этом ни малейшего представления, но на этот раз Донхёк хочет позволить себе быть храбрым. Хочет позволить себе надеяться. Верить, что они каким-то образом в своё время всё поймут. Поцелуй не настолько долгий для того, чтобы стать чем-то большим, чем объятия и нерешительное касание губ. Марк отстраняется первым и смотрит на Донхёка невообразимо большими глазами. На щеках у него все ещё красуется розоватый румянец от крови, которую он, должно быть, выпил за ужином, хотя тепло его кожи потихоньку спадает. Он опускает взгляд на шею Донхёка, затем на его грудь, где на страх и риск бешено бьётся его сердце. Марк покраснел бы сильнее, но для этого в нем слишком мало крови. — Это было... что-то, — запинаясь, произносит он. Это в самом деле было что-то: что-то маленькое, крохотное и кажущееся крайне скромным, и в то же время достаточно значимым, чтобы придать Марку такой взволнованный вид, будто он только что совершил величайшее открытие в своей жизни. Донхёк и понятия не имеет, как выглядит сам, но по ощущениям... будто прямиком из сушилки. Выжатый, перекрученный и снова прежний. Может быть, вместо того, чтобы ломать Марка, он сам был сломанным, и сейчас ему нужно снова собрать себя по кусочкам в единое целое. Какое-то мгновение они оба молчат. Воздух между ними тяжёлый и плотный, будто они оба тонут в липкой сахарной вате, опьянённые сладостью и неспособные сделать вдох. — И как оно? — не успевая подумать, спрашивает Донхёк. Внезапно по всему телу начинает растекаться волнение, сжимающие его диафрагму до крошечных размеров, сворачивающуюся у него в животе, как напуганные бабочки. Он не знает, откуда появился этот страх, что Марк — его Марк, надёжный, родной и всегда готовый быть здесь для Донхёка, — станет незнакомцем в его глазах. Такая глупость — верить, что одного момента достаточно, что изменить всё, что есть Марк до и Марк после поцелуя, которые окажутся абсолютно разными людьми; что Марк после поцелуя — кто-то, кого Донхёк ещё не знает и что, в отличие от того Марка, он попытается ранить его чувства. Это глупо, но пока Донхёк допускает эту возможность, выстраивая зáмки из зыбучего песка, и тут же подвергает это сомнению всего за один удар сердца. Но затем Марк моргает раз, два, в замешательстве и роняет «Что?», а его голос ломается, как, наверное, в то время, когда он был тинейджером, а его взгляд снова падает на донхёковы губы. Он рассеянно облизывает свои, и Донхёк сразу же думает о чём-то глупом, вроде он пробует меня на своих губах, и тут же краснеет от этого, от атмосферы первого поцелуя в романтической новелле и снова чувствует взгляд Марка на себе и... И это всё ещё Марк, тот, которого знает Донхёк, — неловкий ботаник, симпатичный неудачник, парень, в которого он влюбился. Он не молодой и задумчивый главный герой, а Донхёк вовсе не героиня в беде. А эта ситуация такая бестолковая, что Донхёку приходится сдерживать истерический смешок, что застрял у него в горле. — Это очень неловко, — бормочет он, закрывая лицо рукой и ощущая, как горит его кожа под взглядом Марка. На этот раз они оба в отстойном положении. — Прекрати так пялиться, дурак. — Было... было хорошо, — произносит Марк. Его глаза всё ещё широко распахнуты, а взгляд запутан. Донхёк моргает, понимая, что это был ответ на его предыдущий вопрос. — Кажется, ты не очень-то в этом уверен, — ворчит Донхёк, на что Марк корчит самое подавленное лицо. — Я не знаю, что сказать! Я никогда ни с кем не целовался... Так что мне не с чем сравнивать... — Может быть, нам стоит сделать это ещё разок? — надеясь, предлагает Донхёк. Марк выглядит так, будто готов поддаться соблазну, но он вновь глядит на Донхёка, хмурится и прижимает палец к его губам, останавливая. — Может быть, нам стоит успокоиться для начала, — какой хороший мальчик, вы посмотрите на него. — Приведи свой пульс в порядок. — Зануда. — Я всё слышу. Но... — он сопротивляется. — Было ли тебе хорошо? — Чувак, это было... — Донхёк пытается подобрать слова, которые могли бы обобщить тот факт, что он хотел поцеловать Марка Ли на протяжении последних шести месяцев, а то и больше. Не получается. Он разводит руками. Марк вздыхает от отсутствия его связного ответа и сплетает вместе их пальцы, медленно и уверенно. Донхёк сжимает их и позволяет своему неистовому сердцебиению замедлиться.

*

Дело в том, что Донхёк слишком долго думал, что Марк был — иногда немного лузером, но чаще всего классным вампиром, слишком хорошим для Донхёка, невероятно милым —недостижимым даже для мысли о том, что в самом маловероятном случае Марк разделял его чувства и что у них что-то могло получиться. Что и привело к тому, где они сейчас — держась за руки, лежат на диване посреди гостиной. Держаться за руку с Марком странно, определённо в хорошем смысле, но также немного коробяще странно. Это одна из вещей, которую Донхёк так хотел сделать, которую он так пытался сделать, только чтобы встречаться с упёртыми, ноющими попытками Марка сопротивляться. На этот раз Марк начал первым, кажется, в знак предложения мира, как, может быть, компромисс. Больше никаких поцелуев, но ты можешь держать меня за руку. Донхёк не жалуется. Он такого не упустит. — Вампиры боятся щекотки? — спрашивает он, поглаживая тыльную сторону запястья Марка, где, если бы тот был жив, по венам билась бы кровь, приливающая обратно к сердцу. — Понятия не имею, на самом деле, — отвечает Марк. — Я даже не помню, боялся ли я щекотки, будучи человеком, но сейчас, когда я вампир, определённо нет. Донхёк задумчиво мычит, изучая, как выглядят его пальцы на бледной коже Марка. Он ворочается на диване, пока, не причиняя боли своей шее, уютно не устраивается на плече Марка, как они всегда делали уже бесконечное количество раз, вместе играя в игры или смотря телевизор, разве что теперь они вместе вместе. По-настоящему. Это ведь по-настоящему, да? — Так теперь мы вместе? — спрашивает Донхёк, наконец набравшись храбрости задать вопрос, что крутился у него на языке с момента их поцелуя. Уже поздно начинать этот разговор. Небо начинает бледнеть, и скоро Марку нужно будет идти спать. Донхёк тоже заснёт, потому что он так устал, что его голова идёт кругом и иногда переживает короткое замыкание, заставляя его чаще моргать, чтобы прогнать чудовищную усталость. Только адреналин и ощущение пальцев Марка, переплетённых с его собственными, до сих пор не дают ему уснуть. Марк с опаской сжимает руку Донхёка и устремляет взгляд в окно, где солнце уже начинает беспокоить его, но он не делает ни единого движения — не сейчас. — Нам нельзя, — говорит он, наконец осознавая вопрос Донхёка. — Будь ты умнее, ты бы убежал от меня прочь так быстро, как только можешь. О, но Донхёк больше не хочет убегать. Некоторое время он уже убегал от него, но он слишком устал продолжать. Самое забавное, что Марк никогда не пытался следовать за ним. Даже сейчас он оставляет для него дверь открытой, чтобы сбежать и никогда больше не вернуться. Будь ты умнее, сказал Марк, но когда это Донхёк был самым умным? — Но ты хочешь, чтобы я остался. Это был не вопрос, но Марк всё равно отвечает. — Я хочу, чтобы ты остался, даже если я не должен. — Почему не должен? — Марк поднимает на него удивлённый взгляд, но Донхёк не отворачивается хотя бы раз, потому что если они делают это, он хочет сделать это правильно. Он не хочет, чтобы Марк встречался с ним и думал, что это неправильно. Не хочет, чтобы он чувствовал себя виноватым, или эти отношения заранее обречены пойти ко дну вместе с их дружбой. Марк вздыхает, отпуская Донхёка, чтобы сложить руки на груди. — Это будет не просто, ты это понимаешь? Я... Я вампир, Хёк, а не... бойфренд. — Ты не можешь быть и тем и другим? Марк хмурится и опускает глаза. — Я... не знаю как. Я очень молод по меркам вампиров. Я боюсь потерять контроль. Я не смогу целовать тебя больше пяти минут, пока твоя кровь не начнёт пахнуть слишком привлекательно. Я не смогу ходить с тобой на свидания днём, наши режимы дня будут постоянно не совпадать, а люди будут думать, что ты псих из-за того, что хочешь этого. Марк пожимает плечами, пытаясь сохранять спокойствие, но Донхёк чувствует, как он напряжён. — Всё это я уже обдумал за последние несколько месяцев, пока тащился по тебе. Ты мне всё ещё нравишься. — Дело не только в этом. Я имею в виду ещё кучу проблем, и нам, наверное, придётся ещё их обсудить и установить правила, но... — Марк украдкой глядит на него. Он выглядит... смущённым. — у меня никогда не было парня, понимаешь? Или девушки. И я никогда ни с кем не целовался. — Это всё, что тебя волнует? У тебя боязнь по поводу адекватности исполнения сексуальной роли? Слабая попытка Донхёка в юмор с треском разбивается о вздох Марка. — Я хочу, чтобы ты понял. Мне никогда... никто не нравился. У меня даже мыслей не было, что когда-нибудь это произойдёт. Я думал, ну не знаю, я никогда не чувствовал ничего подобного до того, как меня обратили, так что я думал, что этого никогда не будет. Я никогда не хотел разделить с кем-либо свою тишину, своё время или своё пространство. Я не привык делить себя. Точка. — он расстроенно опускает взгляд. — Я не знаю, что с тобой делать. Я боюсь облажаться. Значит, даже Марк Ли боится облажаться. Здорово, когда ты не один. — У меня тоже раньше никого не было, — признаётся Донхёк. Он ловит на себе удивлённый взгляд Марка. — У меня были люди, которые мне нравились, но я никогда не был в отношениях. И кто-то мог бы подумать, что со всеми своими мечтами о тебе, я знаю, что мне теперь делать с тобой, но правда в том, что я тоже не имею понятия. Марк обдумывает его слова. — Значит, мы уже расстаёмся? — он улыбается, а Донхёк впивается в него взглядом. — Это была шутка. — В шутках ты посасываешь. — Технически, посасываю я только кровь. О, Марк такой неловкий, сонный, смущённый и чертовски счастливый в глубине души, и Донхёк понимает, что тоже улыбается. Такой Марк нравится ему больше всего. Марк, который не знает, что делать, и который сможет всему научиться с Донхёком впервые. Вместе. — Мне тоже страшно, — тихо произносит Донхёк, как будто он говорит об очень большом секрете, о котором ему запрещено говорить, будто в то мгновение, когда мир почувствует эхо этих слов, он сделает всё, чтобы их разрушить. Он боится, что однажды Марк увидит, какой Донхёк на самом деле скучный, нормальный и человеческий, какой низкий, поверхностный и мелочный, ревнивый и ужасно боящийся конфликтов, неспособный сделать что-либо самостоятельно. Он слишком часто полагается на других — Джемина, Джено и на самого Марка. Он постоянно боится, что однажды они решат, что он больше не стоит тех усилий. В этом смысле такие люди, как Ха Минхёк, гораздо проще — когда они уходят, то не причиняют столько боли. — Если ты не хочешь, хён, если ты не готов, ты должен мне сказать. И я уйду. Потому что я всегда думал, что твоей дружбы мне будет достаточно, но, если я останусь, я никогда не смогу тебя забыть. Он облизывает губы и нервно сглатывает, ожидая ответа Марка, когда он внезапно осознаёт, как на самом деле уже поздно. Всего пара минут до рассвета. Вот дерьмо. — Тебе нужно идти спать, пока не стало слишком светло, — произносит он, резко вставая на ноги и пугая этим Марка, который тоже на секунду бросает взгляд в окно. — Да, — устало соглашается он. — наверное, стоит. Донхёк провожает его до комнаты. Он не просит разрешения войти, как делал это раньше, просто чтобы смутить Марка. Слишком поздно для игр, да и он не хочет, чтобы Марк начал паниковать и защищаться. Вместо этого он просто ждёт его ответа, даже если в данный момент им стоит отложить этот разговор до завтра. Он топчется на месте. — Ну что ж, доброй ночи? Его голос немного дрожит. Неловко, супернеловко. А Марк машет ему ещё более неловко, чем он сам. Его милая ладошка замирает в воздухе, когда он понимает, как глупо выглядит. Он в самом деле выглядит так, будто хочет остаться ещё ненадолго, будто бы ему есть, что ещё сказать Донхёку, но уже поздно, очень поздно. Солнце встаёт. — Доброй ночи, Хёк, — мягко произносит он. Донхёк смотрит, как тот возится с дверной ручкой ещё пару секунд, а затем разворачивается, чтобы пройти в свою комнату, потирая глаза. Он надеется — действительно надеется, — что завтра им обоим удастся быть более естественными рядом друг с другом, потому что, если ему придётся провести ещё хоть две минуты в этом напряжении, он с треском разломается и... Только он касается ручки своей двери, как чувствует едва ощутимое прикосновение на своей щеке — лёгкий, как пёрышко, поцелуй. — Думаю, для меня уже слишком поздно забывать тебя, — прямо ему на ушко произносит Марк, — и я не думаю, что хочу, чтобы ты забывал меня. Когда Донхёку удаётся отойти от нервного срыва, устроенного словами Марка, тот уже оказывается в своей комнате, как только первый лучик нового дня просочился через щель в жалюзи. — Сладких снов, Хёк-и, — говорит он, закрывая дверь до того, как Донхёк мог что-то сказать, всё ещё замерший от удивления. Его щёки такие горячие, что кажется, будто они просто горят. Он стоит в конце коридора, одной рукой ухватившись за ручку своей двери, а другую протягивая к щеке, куда Марк поцеловал его на ночь. Что ж, доброй, мать его, ночи. Как он теперь должен заснуть, думает он, плюхаясь на кровать. Он сейчас настолько полон энергии, что готов закричать. Он хватает телефон и пишет Джено и Джемину. Вы не поверите, что случилось сегодня ночью.