Эпилог
9 июня 2019 г., 01:11
Год спустя.
Когда Донхёк просыпается, солнце уже медленно сползает за линию горизонта; его последние лучи обламываются и разбиваются о вечернеее небо — длинные, острые мечи света, раздробленные ещё более длинными геометрическими тенями. То самое время дня между днём и вечером, когда тьма всё ещё бледно-синяя, робкая, а свет отливает красным, розовым и лёгким блеском золота, и всё вокруг чувствуется настолько насыщенным и мягким одновременно, будто с наложенными эстетичными фильтрами. В холодильнике лежат какие-то остатки, но Донхёк игнорирует нормальную еду и делает выбор в пользу шоколадки. Молочной шоколадки, которая кажется слишком сладкой для него, но Марку это очень нравится — он любит Донхёка с привкусом шоколада, любит сладость в его крови. Донхёк усаживается на стул посреди кухни и смотрит на истекающее кровью за силуэтами зданий и построек солнце, слушает звук машин, ревущих внизу, пока темнота сгущается и полнеет в решимости, а когда его глаза привыкают к наступившей темноте, она становится ещё глубже. Висящие на стене кухни часы пробивают восемь, когда он поднимается, выбрасывает пустую обертку от шоколада и мягко ступает по коридору, останавливаясь напротив первой двери справа. Он не стучится. В этом нет нужды: Марк его всё равно не услышит — для него ещё слишком рано. Донхёк тихонько проскальзывает внутрь, удостоверившись, что осторожно закрыл за собой дверь, даже несмотря на то, что солнце уже скрылось за холмами. Он медленно подходит к кровати — достаточно осторожно, чтобы не удариться обо что-нибудь в кромешной темноте комнаты. И тут он спотыкается обо что-то, лежащее на полу. Одежда? Книги? Шнур от зарядки Марка? Этот парень такой неряха, позже Донхёку придётся отругать его за это — эта мысль закрадывается на периферию его сознания. Год назад — до того, как они с Марком начали встречаться (до той невероятной неразберихи, что подвела их к тому, что они начали встречаться) — он пробрался в комнату Марка, когда тот спал. Он не помнит, почему он это сделал: может быть, он хотел спросить его о чём-то, может, он был зол, а может — просто из любопытства. Он уже о многом позабыл из событий тех дней, будто какие-то воспоминания так ярко и ясно всё ещё всплывают в его голове, а какие-то выцвели и исчезли в темноте. Но Донхёк помнит, как Марк прижал его к кровати и целовал его в шею — девяносто процентов чистого инстинкта и десять процентов в попытке заткнуть его и продолжить спать дальше. Донхёк чувствовал тогда, будто его сердце готово воспламениться, будто он засияет изнутри. А затем Марк проснулся и был жутко разочарован в Донхёке, попросив его никогда так больше не делать. Он усмехается себе под нос, вспоминая, как эти слова врезались ножом ему прямо в сердце, туда, где было больнее всего, — в его неуверенность. Он хотел, чтобы Марк доверял ему даже тогда, когда был больше всего уязвим, но вместо этого Марк лишь разозлился. Оказалось, Марк просто боялся, что потеряет контроль и нечаянно поцелует его. Или хуже — укусит. Что за дурашка. Можно подумать, Донхёк был бы против. Марк милосердно снял запрет на совместное пользование его кроватью через три месяца с начала отношений. Они всё ещё не спят вместе — их режимы до сих пор слишком не состыковываются, а у Марка есть ужасная привычка вцепляться в Донхёка и не отпускать часами, будучи мёртвым для всего мира и для чужих возражений. Но, по крайней мере, сейчас у Донхёка есть полное право обнимать своего вампира тогда, когда ему вздумается. Кучка из одеяла и конечностей, покоящаяся на кровати, полностью и неестественно неподвижна, но, стоит Донхёку поднять кончик покрывала, оттуда раздаётся недовольный стон. Он игнорирует его и проскальзывает под одеяло, присоединяясь к своему парню. Там так холодно, будто входишь в склеп, отчего у Донхёка мурашки идут по коже, но он не смущается, когда Марк обвивается вокруг него, даже если от этого — ещё холоднее. — Что? — шепотом спрашивает он, когда понимает, что Марк что-то бубнит; его голос слишком хриплый и спутанный, чтобы разобрать хотя бы слово. — Я спросил, сколько времени, — повторяет Марк, рукой прижимая к себе Донхёка, а затем утыкается носом ему в шею — вдох, выдох, а Донхёка снова мурашит. — Солнце только село, — говорит Донхёк, прикрывая глаза, когда Марк оставляет поцелуй прямо у него под ушком и ещё один, целуя родинку шее. — Ты такой тёплый... — Я спал, — отвечает Донхёк. Он чувствует несогласие, исходящее от Марка холодными волнами. Его руки обнимают Донхёка, делая их ещё ближе. Для кого-то настолько не любящего прикосновения, Марк очень любит нежиться в кровати. — Тебе не стоит спать днём — твой режим сна сорвёт к чертям, — ворчит Марк, хмурясь Донхёку в затылок. Тот пытается ворочаться, но Марк держит его слишком крепко. Он мог бы ответить, что его режим сна был нарушен ещё задолго до встречи с Марком, но он не хочет раздувать дискуссию и упускать драгоценный момент. — Ты знаешь, какой сегодня день? — вместо этого спрашивает Донхёк. Он пытается вывернуться из хватки Марка, потому что знает, что если он не будет шевелиться, Марк, вероятно, снова уснёт, но все его попытки сравнимы с борьбой со статуей. Марк даже не осознаёт, что Донхёк пытается пошевелиться, пока тот не окликает его. — Ну же, выпусти меня! — Нет, — упрямо бормочет он, прижимаясь щекой к донхёковым волосам и радостно выдыхая. — Что сегодня за день? Я должен знать? Донхёк усмехается. — Ну, вроде, но не волнуйся... Я знал, что ты забудешь, поэтому пришёл напомнить тебе. С годовщиной, Марк Ли. Это наконец привлекает внимание Марка, и он перестаёт тереться о место под челюстью Донхёка и приподнимается. — Погоди, мать твою. Когда? Сегодня? Сегодня наша годовщина? Он выглядит таким потерянным и отчего откровенно очаровательным. — Да, сегодня. А теперь, пожалуйста, отпусти меня, чтобы я мог поцеловать тебя. Но Марк лишь фыркает и прижимает его к постели сильнее, удерживая его так без единого усилия, на что Донхёк невольно раздражается. Слишком темно, чтобы увидеть лицо, которое строит Марк, но когда он начинает говорить, то оказывается ближе, чем предполагал Донхёк, — прямо ему на ухо, низко, немного сонно и бесконечно довольно: — Разве ты не собирался поцеловать меня? Донхёк пытается пнуть его — прошёл уже год, но он всё ещё не оставлял попыток причинить Марку боль, когда он дразнится, но тело Марка удерживает его в одном положении под своим беспощадным и непростительным весом. — Ты засранец, — пытается произнести Донхёк, но Марк прерывает его поцелуем посреди предложения, создавая секундную неловкость, во время которой чужие слова попадают в ловушку, а губы не соприкасаются должным образом. Донхёк мнётся от неожиданности, но затем одна рука Марка нежно касается его щеки, а другая наклоняет его в поцелуй — холодные прикосновения к пылающей коже. Дрожь от холода перерастает в стон, когда Марк целует его снова — так чувственно, интимно и медленно, будто хочет попробовать его на вкус, будто хочет украсть каждый вздох, срывающийся с его языка, и дать им растаять у него во рту, как конфета. — Не думаю, что могу отпустить тебя, — запоздалая мысль, что звучит как признание, которую теперь шепчет Марк, уткнувшись Донхёку в щёку. — Не думаю, что я очень-то против, — тем же тоном отвечает он. Больше ничем не сдерживаемые донхёковы руки тянутся вверх и зарываются в волосы Марка, пока он позволяет ему так небрежно после сна, медленно и сильно кусать свою нижнюю губу. — Что же мне с тобой делать? — отзывается Марк, отрываясь от Донхёка, а тот лишь желает видеть его в эти секунды, его покрасневшие и мокрые губы, его глаза, тёмные от голода и безудержного желания, которое он иногда проявляет только по отношению к Донхёку. — Поцеловать меня снова? — с надеждой предлагает он, но Марк лишь вздыхает и слегка отворачивается в сторону, пряча лицо в донхёковой шее. — Не сейчас, — жалобно отвечает Марк. — Все поцелуи потом. Он снова прижимает Донхёка к своей груди, стонет ему в шею, а затем проводит языком тонкую мокрую дорожку от чужих ключиц до подбородка. — А сейчас, — начинает он. — сейчас я голоден.☾
Донхёк просыпается несколько часов спустя под щёлкающий звук клавиатуры и холодный искусственный свет, растворяющий плотную темноту в комнате до прерывистого светло-голубого свечения. Он медленно и рассеянно моргает, начинает ворочаться, и щёлканье прекращается. Он снова закрывает глаза, и холодная рука ложится на его макушку, будто одновременно похлопывая его и лаская, путая его волосы и заново приводя их в порядок холодными, успокаивающими пальцами. Донхёк стонет, пытается приподнять голову и посмотреть на будильник, но его конечности отяжелели и отказываются двигаться. Шея болит. Рука Марка скользит по его виску и обвивает подбородок. Пахнет снегом и цветами, словно соборы в зимнее время. В прошлом году во время семинара профессора Шина, Донхёк изучал тот процесс, что происходит с телом человека, заражённого вампиризмом; то, как вирус захватывает каждую клетку, словно собирая мозаику, меняя их форму изнутри и меняя даже их генетическую информацию. Своими глазами он видел, как это происходит под увеличением нескольких линз микроскопа, но у него всё ещё нет ни логического, ни практического объяснения тому, как пахнет Марк, — так по-вампирски, холодно, тонко и бессмертно. Марк пожал бы плечами и сказал, что это магия, но Донхёк — учёный, и для него всякая магия — наука, которую никто ещё не смог познать. Он поворачивается, всё ещё не открывая глаз, слепо следуя за запахом Марка, пока снова не врезается в его бедро. Он хотел бы забраться ему на колени, но ему мешает ноутбук, поэтому он высоко и гортанно хнычет и слышит, как Марк подавляет добрый смешок. — Сколько времени? — тихо произносит Донхёк, борясь с сухостью во рту, из-за которой он воспроизводит липкие звуки, когда пытается выдать слова. Глаза закрыты, а всё вокруг невероятно тяжёлое. Ранка на его шее пульсирует. — Ещё слишком рано, — отзывается Марк, нежно убирая донхёковы волосы с его глаз. — Поспи ещё, тебе нужно восстановиться. — Не хочу. Марк вздыхает, и Донхёк придвигается ближе, прижимаясь щекой к ноге своего парня и в процессе выставляя напоказ свою шею. Так больно, что кажется, будто лёд ползёт вниз по его телу. Он дёргается, резко вдохнув, когда пальцы Марка касаются чувствительной раненой кожи над укусом, который он вчера оставил. Это место всё ещё опухшее и болезненное, и, вероятно, на вид не очень лицеприятное, но Марк, скорее, выглядит самодовольным, нежели взволнованным этим, так что это не должно быть так плохо, как в тот раз, когда они поехали на пляж, и Донхёк решил искупаться голышом. Марк необычайно стремительно пошёл за ним в воду и укусил его жёстко и глубоко, — достаточно для того, чтобы довести Донхека до обморока — так что им пришлось провести пару часов в отделении скорой помощи и быть отчитанными сотрудниками больницы, членами ковена и друзьями Донхёка. После этого инцидента Марк стал не кем иным, как ворчащим паникёром, поэтому произошедшее вчерашней ночью было неожиданным, хоть и приятным. — Если ты не собираешься больше спать, тебе стоит поесть. Донхёк игнорирует совет и хнычет ещё немного, цепляясь и отцепляясь пальцами от ткани пижамных штанов Марка, дёргая её и привлекая внимание. Когда становится очевидно, что у Донхёка больше нет намерений двигаться, Марк закрывает ноутбук, слегка наклоняясь, чтобы положить его на пол под кровать. Его рубашка поднимается, когда он делает это, и Донхёк пользуется шансом и проскальзывает под неё рукой. — Веди себя хорошо. — Ты не вёл себя хорошо прошлой ночью, — возражает Донхёк. Марк бледнеет — если это вообще возможно — ещё сильнее. Жаль, что он не краснеет, потому что Донхёк получил бы удовольствие всей его жизни, заставив Марка покраснеть, но не может же он постоянно получать то, что хочет, верно? — Не похоже, чтобы ты жаловался, — морща нос парирует Марк. — Ты устроил мне засаду в моей собственной кровати. И ты буквально просил меня укусить тебя. — О, так это моя вина? Марк не отвечает. Он приподнимает Донхёка без каких-либо видимых усилий — дурацкие вампиры с их дурацкими суперсилами, которые постоянно заставляют Донхёка чувствовать возбуждение и беспокойство — и усаживает его себе на колени. — В этом всегда твоя вина, — низко шепчет он чувственно и с любовью, как Марк иногда говорит, когда хочет показаться Донхёку сексуальным. Что за дурак. Для Донхёка он всегда сексуальный. Холодные губы Марка касаются его щеки едва ощутимо, и Донхёк позволяет себе закрыть глаза и разомкнуть губы, ожидая на них поцелуя, но Марк целует ниже, наклоняя в сторону донхёкову голову и открывая шею — прямо там, где вчера он устроил ужасный беспорядок. (Было так много крови, помнится Донхёку, на его шее, на простынях и на губах Марка, и он мог чувствовать, как что-то загорается у него в груди каждый раз, когда Марк делал глоток, проглатывал его, будто только Донхёк был единственным средством для его выживания. В каком-то смысле так и есть. Какая-то неизведанная сила, и Донхёк не знает, как ему без неё вернуться к нормальной жизни.) Когда Марк касается губами раны, которую он оставил на его шее, Донхёк вздрагивает так сильно, что почти соскальзывает с колен Марка. Сильные руки обхватывают его за талию, но Марк останавливается. — Ты в порядке? — взволнованно интересуется он, на что Донхёк щурится и кивает, его лицо горит, а жалкий стон застревает в горле. — Да, я просто... Можешь ли ты, пожалуйста, не останавливаться? — тоненьким голоском спрашивает он. Он ждёт, когда Марк продолжит, кусая нижнюю губу и пальцами цепляясь за ткань верха его пижамы, но тот не двигается, пока Донхёк снова не открывает глаза. Не важно, сколько раз они делали это, а с того судьбоносного дня шесть месяцев назад, они делали это уже много раз, видеть, как легко он может превратить Донхёка в податливую глину в его руках, всегда доставляет ему невероятное удовольствие. — Ты можешь перестать пялиться? — бормочет Донхёк, отворачиваясь в сторону, но Марк игриво качает головой. — Ты очень-очень нравишься мне таким. Мне нравится, что ты такой, — тихо произносит он, наклоняясь, чтобы поцеловать его в нос. — Это очень горячо. Мне хочется всего тебя проглотить. Донхёк содрогается, снова закрывая глаза, когда чувствует, как кровь бежит у него под кожей, будто она состоит из маленьких стеклянных шариков, стучащих и звенящих от соприкосновения друг с другом. Нечасто Марк говорит что-то настолько бесстыдное и честное. Что-то настолько опасное. Ему не нужно прибегать к грязным словам, чтобы заставить Донхёка стонать, но иногда он всё равно это делает, и больше, чем грязно, он звучит очарованным, словно потерянный в изумлении ребёнок, словно он не может поверить, что имеет подобную силу над Донхёком. О, а он имеет. Донхёк не знает, сможет ли он пережить следующий раунд без поездки в больницу, но если бы Марк спрашивал его, он бы незамедлительно ответил да. Марк, к счастью, самый ответственный из них двоих, наслаждается возможностью, но не спрашивает. Он снова проводит языком по ранке от укуса, из-за чего Донхёк дёргается на его коленях, сползая так низко, как только может, несмотря на хватку Марка на своих бёдрах, но тот не кусает. — Почему нет? — Ты слишком слабый сейчас. К тому же, я не голоден. Он лжёт. Однажды после экзаменов последнего семестра Донхёк напился, а Марк выпил его крови и тоже опьянел, и тогда на хмельную голову наговорил Донхёку кучу неловких вещей, в том числе, как часто он думает о его губах, и что кровь такая вкусная, что Марк никогда не пресытится ею. Джонни смеялся семь минут, когда Донхёк рассказал ему. Всё это — факт и подтверждение того, насколько Донхёк провалился в Марка Ли, что его даже не пугает то, что его парень мечтает испить его до самой последней капли. Вместо этого он чувствует себя состоявшимся. Лишь взглядом Марк может подкосить его колени, превратив их в желе, но один только запах донхёковой крови может заставить его глаза темнеть от желания, так кто же тут настоящий победитель? — Даже маленький укус? — спрашивает он, наклоняя голову ещё сильнее, предлагая свою шею голодному взгляду Марка. Ему уже до жути больно, но в то же время так хорошо, когда Марк кусал его. Улыбка Марка становится шире, представляя взору маленькую ямочку, появившуюся в уголке его рта. — Ты хочешь меня только из-за моих клыков... — Неправда, ещё мне нравится твой ч- Марк целует его до того, как он заканчивает предложение, что, может быть, только к лучшему, потому что сонный Донхёк — прямолинейный Донхёк, и уже через сорок минут он может пожалеть обо всём этом разговоре, но сейчас он просто счастлив целовать Марка в ответ томно и медленно, все ещё тяжело ото сна. Марк ловит тепло Донхёка под его пижамой, скользя по его бокам, вылизывая его рот и безжалостно прижимая к матрасу. — Солнышко, — шепчет он ему в губы. — Я так люблю тебя... Его запах магии и вечности угасает, неестественный холод исчезает из его пальцев, что тают на нежной и тёплой после сна коже. Кровь Донхёка течёт по его венам, шампунем Донхёка пахнут его волосы, и сам Донхёк так глупо и безоговорочно влюблён в него. — Я тоже люблю тебя, — хочет ответить Донхёк, но его веки всё тяжелеют и тяжелеют, а язык и губы, где Марк оставляет последний ласковый поцелуй, уже невозможно занемели и не двигаются так, как он того хочет. Его последняя связная мысль — завтра он должен сказать Марку, как сильно любит его. Марк уже знает, но Донхёк скажет ему это снова. И снова. И снова. Я люблю тебя. Под луной и под солнцем.
