beneath the moon and under the sun

— Может быть, у меня кинк на укусы. Донхёк извивается, икает и прижимается к Марку, слепо ища утешения в соприкосновении его холодной кожи и разгоряченной своей и совершенно не догадываясь о буре, бушующей в голове Марка от его слов. — Нет, — отвечает Марк, перебирая пальцами волосы Донхёка — они липкие, все усыпанные блёстками, которые, должно быть, Джемин высыпал на него, когда они решили пойти на вечеринку. Они попали ему на шею, ключицы, возможно, даже на живот и нижнее белье. Обычный человек не увидел бы их, но глаза Марка чувствительны даже к малейшему проявлению света, и единственный способ, который поможет ему проигнорировать радужные блики на теле Донхёка, — закрыть их. Он тяжело выдыхает. — Нет у тебя никакого кинка. — Нет, есть, — сладко растягивая слова, Донхёк настаивает на своём, пока его пальцы обвиваются вокруг запястья Марка в жалкой попытке отвлечь его от имейла, который он пишет. — Я схожу с ума по твоим устам, постоянно хочу чувствовать их на себе, на своих губах, на своих запястьях... Он придвигается до невозможности близко и пролазит Марку под руку, чтобы спрятать лицо, уткнувшись ему в грудь, и потереться щекой о его хлопковую рубашку. — Особенно на своей шее и на своём ч- Марк закрывает Донхёку рот ладонью до того, как он договорит, а тот лишь тыкается в неё носом, словно требующий внимания щенок. Донхёк пахнет фруктовой соджу — той самой, что Марк так ненавидит, — и на вкус он, наверное, такой же, а ещё он просто в стельку. Марк вспоминает Джемина и Джено «добрыми» словами за то, что они затащили его парня в клуб, и ругает себя, потому что не пошёл с ними. Если бы он был там, он не позволил бы ему так напиться, потому что пьяный Донхёк — просто извращённый и лютый кошмар, маленькое дикое нечто. Пьяный Донхёк — тот, кто в данный момент забирается к нему на колени, с ватными ногами и липкими, влажными руками, и кто в своём порыве почти сносит всё к черту со стола. Он прижимает его чуть ближе, и Донхёк раскрывает рот от такого обращения, его тело извивается от холодного давления пальцев Марка на его бёдрах, ресницы трепещут, а голова неосознанно наклоняется в сторону, открывая взору шею. Марк закрывает глаза до того, как эта картина начинает гореть у него под веками, но тщетно. Даже не видя этого, он ощущает своим седьмым чувством: чувствует, как бежит кровь у Донхёка по венам; то, как она пульсирует у него в шее и расцветает на щеках и ключицах; чувствует, как она бежит вниз к его животу, где Донхёк пытается потереться о бедро Марка так небрежно, невпопад и так пьяно. Глаза Марка распахиваются, а руки сильнее сдавливают чужие бёдра — не для того, чтобы прижать ближе, а чтобы отодвинуть его немного назад. Он приподнимает своего парня, будто простую куклу, увеличивая расстояние между ними и не давая Донхёку придвинуться ближе, пока тот хнычет. — Мы не будем этого делать, детка, — шепчет Марк, выводя узоры на донхёковых бёдрах, чтобы успокоить его. — Ты выпил. — Какая разница? Мы этого не делаем, даже когда я трезвый, — произносит Донхёк, протягивая руки к Марку, чтобы зарыться ему в волосы, немного оттягивая их и пытаясь затянуть его в поцелуй. И Марк не может сопротивляться, не может отказать Донхёку в поцелуе — это же просто поцелуй. Разве что, когда Марк уже находится прямо перед ним в расстоянии одного вздоха, Донхёк не целует его, а лишь тоскливо выдыхает ему в губы: — Ты балуешь меня только тогда, когда я такой. И Марк пытается понять, что он имеет в виду под этим такой. Призывающий? Беспомощный и пьяный? Такой потерянный, что Марк чувствует себя плохим парнем независимо от того, скажет он «да» или «нет»? Донхёк дуется, а его губы оказываются так близко, что Марку стоит просто открыть рот, чтобы попробовать их на вкус. — Почему ты не хочешь меня? Хватка Марка становится крепче, пока он не сжимает бёдра Донхёка с такой силой, что тот издаёт что-то среднее между криком и стоном, беспомощно пытаясь выбраться из его рук. Такой Донхёк, что пахнет другими людьми, пóтом, алкоголем, парфюмом, макияжем и едва ли самим собой; что может позволить себе выпить столько, чтобы не стесняться говорить всё, что только придёт ему на ум; такой Донхёк, что хочет беззастенчиво, бесстыдно, хочет всем своим телом, руками, вцепившимися в футболку Марка и немного влажную ямку между ключиц, всеми бёдрами, свалившимися на чужие колени, и всей своей спиной, что болит без прикосновений — бессознательное, инстинктивное желание, то самое, которое Марк укоренял в нём день за днём, отказываясь от его предложений и говоря ему нет, нет и нет: «нет, мы не будем», «нет, это опасно», пока Донхёк так не изголодался по ласкам Марка, что теперь довольствуется любыми их крупицами с улыбкой на лице и звёздами в глазах, и топит всё остальное в алкоголе и клубах. Такой Донхёк. Марк безумно хочет его. Настолько, чтобы толкнуть его спиной на диван и мягко и медленно касаться его лица, словно срывать с обочины одуванчик и удостовериться в том, что даже едва ощутимое дуновение ветерка не рассеет его по миру. Марк повернул бы его голову в сторону крайне осторожно, открывая взору изгиб его шеи. Он поцеловал бы его за ушком, провёл языком вниз от его подбородка, чтобы услышать его смех, он переплёл бы с ним их пальцы. Он бы укусил. Он бы брал. Брал, брал и брал ещё. Он хочет разобрать Донхёка на части: его жизнь, его улыбку, его солнечный свет — он хочет испить всё это до последней капли. Ему интересно, стал бы Донхёк ещё твёрже, чем он сейчас. В конце концов, он же точно сказал, что у него кинк на укусы. Ему интересно, начал бы он извиваться в попытках прижаться к его ногам сильнее, пытаясь вызвать хоть какое-то трение между ними, чтобы снять напряжение; ему интересно, стонал бы Донхёк или просто тяжело дышал, пока его голос находился бы в ловушке у него в горле под клыками Марка, трепыхаясь под его языком. Что-то внутри Марка скручивается, что-то глубокое, практически бездонное, что-то неистовое, острое и дикое, что-то, что не имеет никакого отношения к жажде крови или чему-то, связанному с ней. Прошло так много времени с тех пор, как он чувствовал возбуждение, что оно настигает его так неожиданно, что даже парализует. Его тело страдает от невозможности следовать за эмоциями — внутри него недостаточно крови, свежей крови, чтобы возбудиться сильнее, но он действительно чувствует, как щупальца чего-то горячего и электрического извиваются у него в конечностях, заставляя его чувствовать себя нестабильно, растерянно. Он тонет в перспективах, в «а что, если» донхёкова кровь будет бежать у него по венам, донхёково тепло будет ощущаться у него на языке, а его плоть станет податливой и открытой для Марка. Он так увлечён своими мыслями — его зрачки расширены, а клыки уже увеличиваются во рту, — что едва замечает, что Донхёк перестал елозить и напрягся от его прикосновений, и наконец Донхёк издаёт тихий всхлип. — Марк, хён, хён, меня сейчас стошнит. Марк моргает, не уверенный в том, что услышал, а затем его глаза в панике распахиваются, когда рука Донхёка поднимается ко рту, и он испуганно выбирается из рук Марка и оказывается на полу, когда тот отпускает его. У него даже нет времени на жалобный скулёж. Марк, наконец осознавший всю срочность, подбирает его и тащит в туалет, придерживая донхёковы липкие, спутанные волосы, чувствуя, как блестящая пыль царапает его ладонь, когда Донхёка тошнит, и он плачет. — Давай, Хёк-и, вот так, хороший мальчик. Донхёк плачет сильнее, пока его тело борется с очередным рвотным позывом. Марк массирует его талию, удерживает его, пока тот не заканчивает, а затем помогает, стоя рядом, в то время как Донхёк умывается и быстро чистит зубы. Когда они наконец добираются до кровати, он всё ещё пахнет клубом, но в то же время свежим бельём и цветочной пенкой для умывания. У него на лице всё ещё есть намёк на «чёрные слёзы» — в уголках его глаз, где он не смог до конца смыть подводку. Блёстки улавливают свет от фонарного столба снаружи и сверкают на его переносице, словно солнечные веснушки. Марк почти сцеловывает их. Донхёк шмыгает носом, когда устраивается под одеялом, утягивая Марка полежать вместе с ним. — Прости, пожалуйста, хён, — бормочет он, слишком уставший, чтобы вдаваться в подробности. Марк хотел бы знать, извиняется ли он за то, что напился и проблевался, или за то, что поломал его границы. Может быть, за то, как он жмётся к нему даже сейчас, когда он, очевидно, на грани провалиться в сон, а его пальцы сжимают запястье Марка и тянут его к своей груди. Марк целует его в лоб и в макушку. Тот всплеск возбуждения исчез так же быстро, как и появился, но нужда выпить донхёковой крови в самом деле никуда не уходит с того самого дня, когда он предложил её. Она только растет, пока Донхёк всё предлагает, предлагает и предлагает, а Марк каждый день подходит всё ближе к своей критической точке. Он не знает, что случится в тот день, когда он укусит Донхёка. Ёнхо говорит, что ничего на деле не поменяется, кроме того, что Марк перестанет быть таким чопорным по отношению ко всем. Донхёк хочет этого, он не раз давал это понять. По какой-то причине — какой-то необъяснимой причине — Донхёк готов доверить Марку свою жизнь. Только вот Марк сам себе не доверяет. Однако Донхёк хочет, и Марк тоже. Он всегда думал, что это была физическая потребность, простой голод, жажда крови, но сегодня всё было по-другому. Совсем по-другому. Сегодня он хотел... он хотел укусить Донхёка и сделать с ним другие вещи. Дикие. Тёмные. Марк ждёт, пока Донхёк не засыпает: его грудь тяжело поднимается и опускается, а ладони сложены в кулачки под одеялом. (Марк расслабляет их, переплетает их пальцы и гладит большим пальцем по его ладони, пока он не расслабляется, и только потом отпускает) Было бы неплохо остаться рядом. Уснуть рядом с Донхёком, проснуться под утро, вдыхая запах друг друга. Было бы так неплохо остаться. Дверь не совершает ни звука, когда Марк закрывает её за собой. Он возвращается в гостиную, где его ноутбук уже выключился, будучи игнорируемым так долго. Пару минут он пялится на чёрный экран — он отражает растерянную картину старого худи, висящего в воздухе, потому что не может отразить вампирское тело Марка. Он думает снова включить ноутбук — ему правда нужно отправить тот имейл, — но в итоге закрывает его и берёт в руки телефон. Открывает короткий список контактов: исключительно члены ковена, Донхёк, друзья Донхёка на экстренный случай, семья его брата и его начальник. Он подумывает спросить Джонни, но уже знает, что тот ему ответит, точно так же, как знает, что ответит Тэён. Марк уже достаточно наслушался о том, что ему стоит просто смириться, и он всему научится. Люди учатся на своих ошибках, но Марк не может позволить себе ошибаться. Не с Донхёком, чья душа такая же резкая и яркая, как ртуть, но чьё человеческое тело является не чем иным, как бумажной куклой в его руках. Марк звонит Юте, и на интересующийся, растерянный вопрос, что слышится из трубки, он отвечает только: — Хён, пожалуйста, расскажи мне о сексе.