Благие намерения

      Однажды в детстве я видел, как казнили человека за воровство. Он не был каким-то опасным преступником или маньяком, но обчистил местного банкира, чтобы прокормить свою семью. В целом, воришка был мелкий, это касалось и его роста, и вида его деятельности. Палач отрубил ему руки, лишив возможности воровать. Этим палачом был я.       Мне было четырнадцать, когда я совершил первую казнь. К счастью, как и у всех палачей, моё лицо было скрыто от простого народа. Но я-то знал о своих поступках. У меня не было выбора ровно так же, как и у этого воришки. Он воровал, чтобы прокормить семью, а я казнил, откупаясь за грехи своих родителей. Я не помню, как точно это произошло. Тот момент, когда меня заставили работать на «общее благо». И не помню своих родителей. Тяжело осознавать то, что я их не помню, но в моей памяти сохранилась каждая проведённая мной казнь. Через мой топор прошло множество голов. Кого-то из них я не знал при жизни, но были и исключения. Иногда мне приходилось лишать головы человека, которого я знал с ранних лет. Среди них были и задиры, и друзья. Они, правда, не знали об этом, ведь моё лицо всегда было скрыто за маской палача. Я не чувствовал ни мести, ни предательства в их сторону. Так же я понимал ту цель, о которой мне всё время говорили мои хозяева.       Каждая казнь давала мне больше поводов для раздумий по ночам. Но этой ночью размышлений было больше обычного, ибо сегодняшняя ночь — последняя для меня. Сейчас я нахожусь в темнице, да, я вершил правосудие, и правосудие решило пойти против меня. А всё потому, что я отказался выполнять волю, присущую пешкам с манией величия. Я отказался казнить.       Проводя последние часы в темнице, вольно-невольно вспоминаешь всех своих жертв. Начал я с того воришки. Хотя нет, первой жертвой был я, Стефан, сын местного… Всё так же не помню, кем были мои родители. А закончить должен был одной милой девушкой, чьё лицо всегда дарило мне повод подумать о чём-то прекрасном в перерывах от казни. Каждый раз, когда наши взгляды соприкасались друг с другом, я чувствовал себя словно на далёком тёплом острове, и лёгкий ветерок, который говорил мне о том, что мы на острове одни. Но иногда я ощущал и тревогу в её взгляде. Когда смотрел на неё сквозь маску, я видел, как в её глазах цвета серого дыма читалась печаль и что хуже всего — презрение. Моя маска палача словно делала нас другими людьми.       Кто вправе судить нас? Кто действительно может сказать: хороший или плохой поступок я совершил? Служить на благо обществу или служить во имя благой цели — одно ли это и то же? У меня часто бывает время подумать об этом, но я ни разу так и не пришёл к выводу. В моём ремесле виноваты все. Точнее виноват тот, на кого укажет рука, вымощенная пурпуром власти.       О да, эти казни сложно будет забыть. В какой-то степени я даже рад тому, что на рассвете буду казнён. В моём послужном списке было множество пунктов: я отрубал конечности, мучил бедолаг раскалёнными металлами, я ловко управлялся с лезвиями разных видов и размеров, я перепробовал, как мне кажется, все виды человеческих казней.       И ни разу я не задавался вопросом, правильно ли я поступаю. Точнее я этот вопрос часто обдумывал, но ни разу не позволил себе задать его кому-то из вышестоящих чинов. У меня не было выбора. Я убивал против своей воли, зато «они» говорили мне, что я вершу благое дело. А за какие грехи своих родителей я делаю это, мне так и не сказали, да и не важно уже. Утром меня ждёт эшафот. Это будет любопытное зрелище для многих людей. Они и подозревать не будут, что я лишил их друзей и родственников. А ещё потому, что к своим двадцати годам я успел изрядно поседеть.       Темница, в которой я находился, была не очень большой. У меня никогда не было возможности рассмотреть наши камеры, в отличие от всех моих жертв. Думаю, нахождение в темнице может пойти на пользу. Есть время обдумать всё, что только можно. Я уже понял, что откупиться от своих поступков будет невозможно, да и сам я этого не хотел. Сидеть, упираясь спиной об холодную стену, было не то чтобы приятно, но провести время с комфортом не было тем, к чему я стремился.       Я сидел и тихо постукивал камушком об стену. Это помогало мне верить в то, что до рассвета ещё далеко. Внезапно я услышал тяжёлые шаги в соседней камере. Там наверняка кто-то большой и тяжёлый, может, кузнец? Хотя нет, его бы отправили не в темницу, а ковать оружие в какой-нибудь лагерь. Может, рыцарь? Бессмысленно сидеть и перебирать возможные варианты, лучше уж спрошу.       — Твои шаги слишком громкие. Ты что, рыцарь?       Из-за того, что я долго молчал до этого, голос мой показался мне тихим и неуверенным. Но человек в соседней камере меня услышал.       — Мои шаги слишком громкие, может, я просто толстый?       — Нет, твои шаги такие, словно ты привык носить на себе тяжесть, но сейчас не носишь. Сначала я подумал, что ты кузнец, но тогда бы тебя вряд ли посадили в темницу, тебя бы отправили ковать оружие.       Интересно, верна ли была моя догадка?       — А ты тогда быть может каменщик? — Спросил мой собеседник.       Эта интересная догадка слегка повеселила меня. Но потом я задумался о том, кем я мог стать, если бы не мой путь палача. Несмотря на мои размышления, ответил я почти незамедлительно:       — Нет. Я стучу в стену от скуки. Хотя есть и ещё одна причина.       — Какая?       — Утром меня отведут на казнь. Я стучу в стену, чтобы время тянулось и тянулось. Чтобы утро не наступило так скоро. А ты? Тоже утром на казнь?       Внезапно мне захотелось перевести разговор в другое русло. Ну, хотя бы не обо мне.       — Нет, меня утром изгоняют из королевства, — сухо и безэмоционально ответил мужчина.       Интересно. Что же мог сделать такого рыцарь, верный служитель короны, что его изгоняют? Это я и спросил, на что получил короткий ответ:       — Люди посчитали меня слишком опасным.       — Что же ты такого сделал, опасный рыцарь? Разрезал своего или нагрубил командиру?       — Не то чтобы, — мужчина немного замялся, — просто я не согласен с нашей религией. Люди слепо идут за ней, ведь нас приучают к ней с детства, не давая какого-либо выбора.       — Ты открыто выступал против религии? — заинтересовался я.       — Временами, да, — на несколько секунд голос из соседней камеры утих. — Но в основном нет. Все мои знакомые и так знали о моих взглядах. Кому-то было всё равно, а кто-то часто это упоминал в разговоре со мной. В моём отряде был человек по имени Дэрримор. Ему настолько хотелось признания церкви, что вёл он себя довольно агрессивно. Он не мог этого контролировать, это желание было выше его здравого смысла. Он ходил на служения каждый день, но это ничего ему не приносило. Кроме дурной репутации.       — И насколько далеко завела его слепая вера?       — На самом деле, не завела. Это в моих глазах он был таким. Я это только сейчас понял. Впрочем, иначе я не могу объяснить, почему к нему все остальные относились нормально. Обычно. Хотя он иногда говорил плохие вещи.       — О ком?       — О моём друге. Орланде.       — Что твой друг, Орланд, такого сделал?       — Умер. Мы недавно вернулись из сражения, Орланда задело взрывом. Дэрримор сказал, что веры Орланда было недостаточно, чтобы выжить.       — По крайней мере Орланду больше не придётся смотреть на твои перепалки со всеми на тему религии, — попытался успокоить я.       Мы разговаривали всю ночь, из-за чего я не успел выполнить свою цель — вспомнить всех своих жертв. Вот и наступил неизбежный утренний рассвет. Пора выйти отсюда и показать всему миру, что я готов с достоинством принять свою участь. За мной пришли два стражника: один стоял с огромной алебардой в руках, а другой держал щит и меч.       — Выходи, — сухо сказал один из стражников. — Пора преклонить колени перед правосудием.       Второй стражник отворил дверь, завязал мне руки и повёл вперёд. Пока мы шли, я заметил, что к темницам идёт ещё кто-то. Это, наверняка, за моим ночным собеседником. Вот только к нему уже шли без оружия.       На улицу мы вышли быстро. От темниц был особый короткий путь, по которому нельзя было сбежать, но можно быстро дойти до места казни. Но оно было совсем не таким, как я себе представлял. Я ожидал того, что мне отрубят голову. На моё же удивление меня ждал столб, на котором жгли ведьм и еретиков. Место казни было выстроено на площади, где собирались люди. Пришло очень много людей, толпа была огромной. Меня подвели к новому палачу. Его лицо скрывала маска, но я видел по его глазам — это была его первая казнь.       Пока палач привязывал меня к столбу, я осматривал толпу, надеясь в последний раз взглянуть в глаза цвета серого дыма той самой девушки. Хотя, вероятнее всего, её здесь нет. И быть не должно. Наверняка, она уже сбежала в какую-то деревушку в захолустье, чтобы её не нашли. После случившегося она стала преступником, за которым охотился весь город. А всё из-за местной власти. Кстати, о власти. В первых рядах как раз стояли её представители. Дольше всего мой взгляд задержался на судье и местном главе церкви. Их пурпурные одеяния сильно выделялись из толпы. Это давало им определённый статус — все в городе знали, кто они и чем занимаются. Судья стоял с беспристрастным выражением лица, в то время как глава церкви явно получал удовольствие от происходящего.       Палач закончил своё дело, и слово взял представитель церкви:       — Граждане нашего мирного города, — обратился старик к толпе, — сегодня мы отправляем в последний путь врага, еретика, предателя. Иными словами этого человека назвать нельзя. Он попытался вести антицерковную деятельность, зазывая в свою секту детей и людей слабых духом! Он вселял надежды в их сердцах лишь для того, чтобы потом погубить. Он, как зверь, питался верой многих из нас, и в итоге предал её, себя и нашу церковь! Этот человек не заслуживает ничего, кроме как очищения души. Небом уже выбрана для него роль, и я надеюсь, что его душа получит упокоение. Сразу же после мучений.       И после заключительных слов именно он и бросил в меня горящий факел, который должен зажечь брёвна подо мной. Но факел полетел именно в меня. Ударившись об грудь, он упал и зажёг костёр. Факел обжёг мне кожу, но не это волновало меня. Люди ведь не знают, за что меня сейчас сожгут. Этот старик наврал им, выдумав лже-историю обо мне. Это он еретик, а не я.        Я думал, что моя казнь — эпитафия миру. Я бы хотел, чтобы люди могли отвечать за свои проступки и принимать наказание с достоинством. Это не обязательно должна быть казнь, ведь к согласию можно прийти разными способами.       Сердце моё билось в такт огню, а сквозь верёвку я чувствовал, как дрожат мои руки. Но не от боли это было, а от несправедливости. Я уже давно понял, что мне не отмыть руки от кровавых дел, и готов был увидеть глубину небес, на которых мне уже уготована своя роль.